Бормоча проклятья и ругательства, он вскочил на ноги и принялся расхаживать от стены к стене библиотеки. Так и не дождавшись исчезновения ВСЕГО, он внезапно остановился и ясно произнес в пыльной тишине:
– Как же так?!
И тут же ответил себе сам:
– Их вернули! Их вернули ДЗР-овцы, кто же еще мог это сделать?! Смолянин и Кубатай – только они, проклятые, по острову шастают! Шастают да супротив меня козни вершат. А если даже и не они помешали, то только через них можно выяснить, кто это сделал. Выяснить и пресечь. Но как их найти?!
Покопавшись в широких карманах кафтана, Кащей выудил оттуда зеркальце наподобие того, что у Марьи-искусницы имелось, и вскричал:
Свет мой, зеркальце, скажи…
Или лучше покажи
(Без кокетства и утайки)
Смолянинку с Кубатайкой.
Зеркальце затуманилось, пошло рябью… и потухло. Кащей решил, что такой неверный итог его стараний связан с неудачной формулировкой приказа: то ли зеркальце не умеет работать «без кокетства и утайки», то ли оно не реагирует на уменьшительно-ласкательные формы имен искомых басурманов. Кащей поднапрягся и выпалил другое четверостишие:
Волю выполни мою,
А иначе – разобью:
Покажи мне Смолянина
С Кубатаем-осетином!
Зеркальце вновь честно попыталось выполнить его приказ, затуманилось, пошло рябью… и погасло опять.
– Проклятье! – простонал Кащей и тут только вспомнил, что сам же в целях конспирации наложил на все волшебные зеркала острова необратимое заклятье.
Шмякнув в сердцах бесполезную стекляшку об пол, так, что только острые брызги рассыпались в стороны, Кащей сплюнул и процедил сквозь зубы:
– Все равно найду.
…В княжецких палатах царило уныние. Расхворалась племянница Владимирова да жена Добрыни Никитича – Забава Путятишна. Что за хворь окаянная напала на нее, никто сказать не мог – ни лекари, ни бояны, ни даже Гакон – толстый бестолковый поп, на смену Гапону пришедший. Ясно было и неспециалисту, что скрутило ее знакомое уже царскому двору
– Тошно мне… Ох тошно!..
Владимир с ног сбился.
Тут-то и появился в палатах его гость незваный, однако долгожданный – лохматый да бородатый мужик в лаптях. Пав пред князем на колени, вскричал мужик:
– Я – Гришка Распутин, святой старец! Лучшая водка моим именем прозвана да песенка заморская про меня сложена! Дозволь, Красно Солнышко, племяшку твою осмотреть да излечить по возможности!
– Чего ж не дозволить, валяй, – согласился Владимир. – Однако признайся, прохиндей, откуда о хвори-то ее ведаешь?
– Да как не ведать, княже?! Вся земля Русская стонет от вести сей горестной!
– Серьезно? Лестно мне это, лестно… Ну ладно, дерзни. Коли излечишь Забаву, богато, Гриша, одарен будешь. А уж коль не излечишь, не обессудь, головы лишишься.
– По рукам! – согласился Григорий. – Давай-ка, княже, поскорее сведи меня к ней, а то, не ровен час, отдаст она, сердешная, Богу душу, меня не дождавшись…
– Типун тебе на язык, Григорий! – всполошился князь и заторопился было, но тут же и осекся: – Не получится быстро. Забава-то с Добрыней на той половине царства живет, что я Емеле с Несмеянушкой на свадьбу презентовал… Покамест в отделе режима паспорт заграничный оформят, пока таможню пройдем…
– Развел ты, княже, бюрократию, – нахмурился Григорий. – Помрет Забава, то-то урок тебе будет.
Побледнел Владимир от слов эдаких, поежился… Махнул рукой, мол, была не была, и молвил:
– Айда, без документов попробуем.
