Асунсьон родилась в Мексике, но Куагач она считала своим домом, тем местом, где она и должна находиться. В своей жизни она повидала не так уж много: с Малачи находилась с шестнадцати лет, на острове — с восемнадцати и любила его больше всего на свете. Остров вошел в ее плоть и кровь. Но, возможно, она все же думала о материке, так как Анджелина заметила, что ее речь изменилась. В ней появились такие выражения, как «мы могли бы» и «если бы мы», причем Анджелина знала, что слово «мы» относилось только к ним двоим. Однажды она нашла адресованное Асунсьон письмо из женского приюта в Глазго с благодарностью «за запрос». Это письмо заставило Анджелину еще сильнее беспокоиться из-за Малачи. Уж если Асунсьон хочет бежать отсюда, значит, здесь действительно есть чего бояться.
Но тут, как раз в тот момент, когда Анджелина думала, как бы ей расспросить мать обо всем, случилось нечто такое, из-за чего все изменилось.
«Диос тьене сус мотивос, диос тьене сус мотивос…»[28]
Все началось с небольших родинок на коже Асунсьон — словно она попала под струю перца. Затем появились бородавки — бледно-коричневые наросты, которые свешивались с ее подбородка, словно ягоды. Она все время их теребила, словно пыталась оторвать. Один висок начал разрастаться, родимое пятно словно распространялось под кожей и вскоре закрыло полглаза, а потом неожиданно для всех у нее на позвоночнике возникли бугры, как у ящерицы, — Анджелина видела их под вышитой блузкой, когда мать выкладывала в кастрюлю резаные помидоры и перец. По ночам она слышала, как Асунсьон плачет. Она забирала из кабинета манифесты ППИ, касающиеся смерти и исцеления, и, лежа в постели, Анджелина слышала, как при лунном свете ее мать, словно ведьма, бормочет длинные литургические фразы. Днем она пристально смотрела на руки матери, вымазанные в муке и рубленом мясе, смотрела, как та вытирает лоб тыльной стороной ладони, стараясь не испачкать лицо. Никто ей этого не говорил, но она и сама знала, что скоро ничего подобного больше не увидит.
В конце лета, когда леса оделись в багряный убор, он увез ее на материк… Асунсьон уже не спала, когда Анджелина спустилась вниз и, завернувшись в одеяло, сидела у открытой двери, за которой сиял новый день. Увидев дочь, она улыбнулась: «Иди сюда, миха».
Анджелина подобралась к ней поближе, взяла мать за руку и снизу вверх заглянула ей в лицо. Асунсьон достала распятие и подняла его вверх.
— Я всегда надеялась, что смогу передать своему ребенку не только это, — сказала она. — Не показывай его отцу.
Она обняла дочь за плечи, и они сидели, глядя на свои ноги в открытых сандалиях — у Анджелины они розовые, у Асунсьон — серые. На песок скатилась слеза, но никто ее не заметил. От матери как-то странно пахнет, подумала Анджелина — от нее идет сладковатый запах разложения, как от мертвых цветов в вазе. Так они сидели около часа, Асунсьон тихо плакала, потом с сумкой в руках к ним спустился Малачи, окинул их равнодушным взглядом и произнес: «Пора».
Когда Анджелина поняла, куда они направляются, ее охватила паника. Ему пришлось оттаскивать ее в сторону, буквально отрывая от матери. Все это время Анджелина пронзительно кричала и умоляла не увозить мать. «Не надо! Пожалуйста, не надо!» Прихрамывая, она бежала рядом, пытаясь загородить дорогу к пристани, где уже стояла наготове моторная лодка.
На берегу отец взял ее за плечи и развернул лицом к себе, затем с силой приподнял вверх ее подбородок, пытаясь заставить ее смотреть только на него. Анджелина сопротивлялась и всячески старалась отстраниться, чтобы увидеть, как мать садится в лодку. «К вечеру мы вернемся». Встряхнув, отец заставил ее смотреть на него. Гладкое лицо его лоснится, от него разит спиртным. На рубашке видны пятна от пота, на висках вьются редкие светлые волосы. «А теперь иди на край пляжа и жди нас там».
В конце концов она так и поступила — ушла и покорно стояла среди деревьев на краю пляжа, стояла много часов после их отъезда. Лодка постепенно превратилась в маленькую точку, а потом и вовсе исчезла; море стало пустынным, лишь изредка в отдалении мелькал прогулочный катер с Ардферна. Когда солнце зашло, Анджелина все еще стояла на месте, терпеливо дожидаясь разрешения уйти. Только с рассветом она поняла, что ее обманули, и вернулась в коттедж. Возле задней двери в ящике она увидела сложенные отцовские бутылки с виски. Анджелина уселась рядом, пристально глядя на них. Она осталась вдвоем с Малачи.
Если бы Финн был здесь и слышал, как Анджелина изливала мне все эти подробности, он наверняка сказал бы, что я действовал, как настоящий мастер своего дела. Он сказал бы, что я аккуратно заманил ее в ловушку. Забавно, что я и сам так думал, когда ее слушал. Забавно, что я так ничего и не почувствовал.
