Усевшись, она взяла бокал и осушила его одним глотком, словно принимала лекарство, после чего пододвинула его ко мне. Я снова его наполнил, и она снова выпила. После четвертого раза она откинулась назад, засунула руки в карманы пальто и принялась на меня смотреть. От выпивки ее щеки порозовели.
— Вы знаете, кто была моя мама?
Наклонившись вперед, я нажал кнопку записи на магнитофоне.
— Да, знаю. Асунсьон. Как-то раз я с ней встречался. Двадцать лет назад.
— Она была симпатичная?
— Она была красивая. Действительно красивая.
Наступила пауза. Она рассеянно смотрела на дрожащий красный огонек магнитофона.
— Знаете, я ее любила. Больше я никогда никого не любила. Пока она была жива, я чувствовала себя в безопасности.
Стоял ранний майский вечер. Солнце только закончило свой долгий путь по небу, когда в увитом жимолостью маленьком домике пьяный Малачи, покачиваясь, зашел в ванную и обнаружил свою дочь-подростка, стоящую перед окном совершенно голой, — не считая розового полотенца, которым она вытирала лицо. Прижав полотенце ко рту, она застыла на месте, слишком потрясенная, чтобы прикрыться. С минуту они стояли и смотрели друг на друга. Лицо Малачи покраснело, Анджелина не сомневалась, что сейчас он станет на нее орать. Но ничего подобного не произошло. Вместо этого он повернулся и, пошатываясь, ушел, закрыв за собой дверь. Анджелина долгое время стояла неподвижно, пристально глядя на дверь, затем наконец опустила полотенце и обмотала его вокруг тела. Много позже, снова вспоминая этот вечер, она поймет, что все неприятности начались именно в тот момент.
Сначала все казалось сушей безделицей. Отец проводил все больше времени в своем кабинете, страницу за страницей распечатывая библейские тексты, а за обеденным столом иногда впадал в молчание. Они с Асунсьон замечали, как много он стал есть и как быстро набирал вес. Шея у него собиралась складками над воротником, вельветовые брюки стали чересчур тесными, так что ему приходилось оставлять их расстегнутыми. Тем не менее прошло много времени, прежде чем выяснилось, в чем тут дело, — почти четыре месяца. В конце концов именно Асунсьон догадалась о том, что происходило в голове у ее мужа.
«Надевай что-нибудь, когда находишься дома». Как-то осенним вечером она вызвала Анджелину в кабинет. Малачи там не было, он забирал с пристани генератор, и мать сидела за его столом. Ее серьезное лицо было слегка подсвечено настольной лампой. Она наклонилась вперед, локти уперлись в пачку бумаг. «Я собираюсь попросить хозяина магазина прислать тебе кое-какую одежду, дорогая, — чтобы тебе было что надеть. Я не хочу, чтобы твой папа так на тебя смотрел».
Анджелина украдкой взглянула на бумаги, прижатые локтями матери. Это были библейские стихи и вырванный из книги экслибрис[26] — средневековая гравюра, на которой изображено существо, напоминающее дракона; оно стоит выпрямившись, из плеч его растут крылья. Позади на коленях стоит женщина, приподнимая его хвост, чтобы поцеловать существо в ягодицы. Прежде чем Анджелина успела как следует рассмотреть гравюру, Асунсьон отодвинула бумаги и выключила свет. Она не хотела, чтобы ее дочь увидела слишком много.
«Твой папа теряет рассудок,
В течение следующего года психическое состояние Малачи быстро ухудшалось. Он стал еще больше пить, часами, словно больной, валялся на диване и все больше раздавался вширь, кашлял долгим сухим кашлем, исходящим откуда-то из кишок. Его лицо покрыли следы от лопнувших сосудов и синяки после ночных падений; за ужином он сидел молча, глядя на Анджелину налитыми кровью глазами. Иногда женщины заходили в гостиную и видели, как он дрожащими руками переворачивал страницы Библии.
Анджелина начала его бояться. Об этом никто не говорил, но она чувствовала, как что-то изменилось, и инстинктивно понимала, что между ними стоит только ее мать. В доме Асунсьон заставляла Анджелину все время ходить полностью одетой — она разрешала ей снимать длинные неудобные юбки только тогда, когда они уходили, направляясь на юг, где устраивали дома в ветвях деревьев. Иногда они часами сидели на пляже, поджав ноги по-турецки, и смотрели на море, надеясь увидеть проплывающего мимо кита-полосатика или стаю бакланов, а если этого не происходило, подстрекали друг друга спуститься как можно глубже в ущелье, чтобы посмотреть на бочки с химикалиями. В холодные дни они оставались в спальне Анджелины и читали книги или смотрели по телевизору дневные повторы мыльных опер. Вся комната Анджелины была уставлена книжными полками.
