– Я ведь мог бы тебя выгнать отсюда и учинить Харошийййй… скандал, но ты ведь, Цеханович, не сопляк, как другие старшие лейтенанты. У нас с тобой разница в возрасте лет пять наверно… Да и служил ты неплохо. Понимаю тебя, но не могу. И не буду этого делать. А так бы выгнал тебя с позором из кабинета и ничего бы не стал объяснять. Идёшь на «Еланской» и звиздец… Я ведь не так просто над этими списками бьюсь и составляю их. Этот идёт туда, потому что он мне взятку дал или сделал подарок… А этот идёт сюда, потому что плохо служил или залетел… Я командир и формирую воинский эшелон и увольняемые перестанут быть моими подчинёнными тогда, когда с корабля сойдут в Союзе. И мне не безразлично, как они через два океана топать будут. Это ведь не те управляемые бойцы, после учебки, которые идут сюда, а – дембеля….. Ты вот этого ещё не понимаешь, а я за всё время пока здесь отправил отсюда уже кучу кораблей с дембелями и как они себя там ведут, считая, что они уже не в армии…, прекрасно знаю…
За «Грузию» не беспокоюсь. Там пойдёт аж пятьдесят офицеров и прапорщиков на триста увольняемых. А вот на «Еланской», на 180 дембелей будет всего десять офицеров и прапорщиков. Отсюда сразу надо исключить начальника полевого банка и его прапорщика. И остаётся восемь офицеров. И мне надо чтобы это были нормальные офицеры, которые знают что такое «живой солдат» и как его за яйца держать.
Так что считай, Цеханович, это поощрением…. Что вот так тебя ценят и считают за нормального офицера. А с этой анонимкой…, даже начальник политотдела не заинтересовался и присутствовал он тут так…, для порядка.
Я посидел, глядя на комбрига секунд тридцать, и понял – уговаривать, предлагать какие-либо варианты было бессмысленно. Меркурьев всё уже твёрдо для себя решил, своё решение до НачПо довёл и менять его не будет.
Сдвинул к себе дипломат, щёлкнул замками, тяня время и ожидая, что комбриг всё-таки что-то предложит. Но полковник молчал. Я тяжело поднялся: – Разрешите идти, товарищ полковник!
– Идите, товарищ старший лейтенант, – нейтральным голосом разрешил командир.
Щёлкнув каблуками, повернулся и направился к дверям, но на полдороге остановился, на секунду задумался, потом развернулся и скорым шагом подошёл обратно к столу комбрига. Брякнул дипломат на стол, открыл его и щедрыми, тремя горстями высыпал монеты перед изумлённым полковником. Опять защёлкнул замки и стремительным шагом вышел из кабинета.
Дома, когда жене рассказал невесёлое известие, я получил по полной и за свои коллекции, и за свою принципиальную позицию и много ещё за что. Слава богу, хоть что не обвинила меня в Перестройке. К вечеру буря утихла и жена тяжело вздохнула: – Ну что ж, пойдём на «Еланской».
Конечно, было обидно. Думали ещё месяц здесь пробудем и спокойно закончим свои дела, а так придётся заканчивать галопом.
И теперь я стою на палубе, у трапа корабля «Клавдия Еланская» и мне странно смотреть на своих, уже бывших сослуживцев сверху вниз, суетливо гомонящих на пирсе и бестолково крича нам вверх. И вроде бы они, вот тут внизу.., совсем рядом – сошёл вниз и среди своих, но нас уже разъединила невидимая и непреодолимая стена. Они ещё там, а мы уже тут. И уходим домой. В Союз.
Толпа внизу пьяно колышется, продолжая здешнюю традицию провожания и весело квасит, а мы, уезжающие, мрачно смотрим вниз и жутко завидуем им, хотя одновременно страстно хотим скорейшего возвращения домой. И это противоречивое чувство раздирает нас. Мы тоже потихоньку пьём и натужно весело машем провожающим, но все уже устали от всей этой суеты, ночных проводов, утренних хлопот перед посадкой на бригадном плацу и опять проводов, но уже на корабле: когда все загрузились и провожающие растеклись по каютам провожаемых, а потом плавно перетекали из одной каюты в другую, постепенно надираясь. Такова русская традиция и ничего не поделаешь. Её надо добросовестно выполнять всем и провожающим и провожаемым.
К двенадцати часам провожающие постепенно стали перемещаться на пирс: большинство сходило сами, правда на нетвёрдых ногах, но сами, а были и такие, кого нужно было вести под руки. Но в принципе, всё было в разумных рамках, как обычно, и на корабле остался лишь начальник штаба бригады и наш переводчик, которые решали последние текущие вопросы с кубинской таможней и выходом из порта. И это были простые формальности. Кубинская таможня никогда не проверяла советских военнослужащих, уходящих кораблями. Хотя если бы они хорошенько так проверили, то наверно удивились – как много национального достояния увозили русские офицеры и солдаты. А ведь под национальное достояние у них подходят очень много чего, в том числе – раковины, чучела разные, особенно крокодилов, а также лангустов и других морских гадов, говорящие попугаи с острова Пинос, я уж не говорю про серебряные монеты и многое чего другого эксклюзивного…