Вопреки предсказаниям Фотини, отношения Анны и Маноли не сошли на нет. Более того, пламя их чувств горело теперь сильно и ровно. Пока Маноли был обручен с Марией и собирался на ней жениться, он был верен девушке. Она была идеалом, его Девой Марией, и молодой человек был уверен, что она сделала бы его счастливым. Но теперь все это превратилось лишь в приятное воспоминание. Первые несколько недель после переезда Марии на Спиналонгу Маноли был сам не свой, но вскоре период скорби по невесте закончился. «Жизнь продолжается», – говорил он себе.
Подобно мотыльку, влекомому пламенем, его вновь потянуло к Анне. Она по-прежнему была рядом, такая соблазнительная и, словно праздничный подарок, завернутая в облегающие одежды с рюшами и бахромой.
И как-то в послеполуденное время Маноли вошел в кухню большого дома в поместье Вандулакисов.
– Привет, Маноли! – скорее радостно, чем удивленно, воскликнула Анна. А взгляд, которым она его встретила, своей теплотой способен был растопить даже снега на вершине Дикти.
Маноли был уверен, что молодая женщина будет рада его видеть, и его ожидания оправдались, но затем на лице Анны появилась обычная надменность: она тоже знала наверняка, что рано или поздно Маноли вернется к ней.
За несколько месяцев до этого Александрос Вандулакис передал все дела поместья сыну. В результате на плечи Андреаса легло огромное бремя обязанностей, так что теперь его почти никогда не было дома. Это дало Маноли возможность каждый день бывать у жены своего кузена. Антонис не единственный обратил внимание на визиты Маноли, другие работники поместья тоже это заметили. Но Анна и Маноли рассчитывали, что Андреас слишком занят, чтобы что-либо заподозрить, а рабочие вряд ли решились бы по собственной инициативе подойти к боссу с рассказами о том, с кем встречается его жена. А раз так, то они могли наслаждаться обществом друг друга, не боясь разоблачения.
Мария действительно никак не могла повлиять на положение дел и просила Фотини только об одном: чтобы та убедила Антониса никому не рассказывать о том, что он видит. Если бы Антонис упомянул о недостойном поведении Анны при своем отце, Павлос наверняка не сдержался бы и рассказал все Гиоргису, ведь мужчин много лет связывали крепкая дружба и деловые интересы.
В промежутках между приездами Фотини Мария старалась поменьше думать о старшей сестре. Девушка знала, что даже если бы каким-то образом выбралась со Спиналонги, то все равно не смогла бы убедить Анну отказаться от связи с Маноли, – сестра всегда делала только то, что считала нужным.
Мария поймала себя на мысли, что с нетерпением ждет приезда Кирициса. Каждую среду она встречала отца и седовласого доктора на причале, и как-то Кирицис не поспешил, как обычно, в туннель, а остановился поговорить с девушкой. Как оказалось, доктор Лапакис рассказал ему об умении Марии готовить целебные снадобья. Кирицис был убежденным сторонником современной медицины и скептически относился к способности трав и цветов, произрастающих на склонах гор, излечивать недуги. «Как можно сравнивать травы с лекарственными препаратами двадцатого века?» – говорил он. Однако многие из его пациентов на Спиналонге утверждали, что после приема отваров, которые давала Мария, им действительно становилось легче. Об этом Кирицис сообщил девушке, добавив, что его скепсис в отношении средств народной медицины в последнее время поубавился.
– Если человек уверен, что ваши снадобья ему помогают, как я могу закрывать на это глаза? – сказал он. – И потом, я своими глазами видел убедительные доказательства того, что ваши средства работают. Так что я просто не могу оставаться скептиком, правда?
– Не можете, – с ноткой торжества в голосе подтвердила Мария. – И я рада, что вы это признаете.
Она была чрезвычайно довольна, что смогла заставить доктора изменить свои взгляды. Но еще больше ее радовало, что когда Кирицис смотрел на нее, то на его обычно бесстрастно-хмуром лице появлялась широкая улыбка, которая делала его по-настоящему симпатичным.
Действительно, улыбка очень меняла доктора Николаоса Кирициса. В прошлом он улыбался довольно редко: вся его жизнь была связана с несчастьями и тревогами других, так что особых поводов радоваться у него не было. Он жил один, почти все время проводил в больнице Ираклиона, а немногие часы досуга посвящал чтению и сну. И вот в его жизни наконец-то появилось нечто новое: красота женского лица. Персоналу больницы в Ираклионе, Лапакису и своим старым пациентам на Спиналонге Кирицис казался таким же, как раньше: целеустремленным, сосредоточенным и неизменно серьезным – профессионалом, которого некоторые считали даже обделенным чувством юмора. Но Мария видела его в ином свете. Она не могла знать, станет ли он когда-нибудь ее спасителем и исцелителем, но его еженедельные приезды вдыхали в нее жизнь, заставляя сердце биться быстрее. Она снова была женщиной, а не просто пациенткой, выброшенной на этот каменистый остров умирать.
