Они вошли в туннель. Несмотря на то что Кирицис был врачом, а Мария – его пациенткой, они держались рядом, как равные. Оба проходили под массивной стеной венецианской крепости сотню раз, но этот был не таким, как все предыдущие. Кирицис уже много лет не показывался на улице в обществе женщины, а Мария, шествуя по поселку бок о бок с мужчиной, который не приходился ей отцом, почувствовала, что наконец-то окончательно перешла во взрослую жизнь. Правда, кто-то из встречных, завидев их, мог сделать ложные выводы, и ей хотелось во весь голос крикнуть: «Это доктор!» – хотя бы так защитившись от сплетен.
Пройдя по главной улице несколько десятков шагов, они свернули в узкий переулок, который вел к дому Марии, и вошли в дом. Мария занялась кофе. Она знала, что времени у Кирициса немного и ему еще нужно успеть на встречу с пациентами.
Пока девушка стояла у плиты, Кирицис рассматривал гостиную. Дом был намного уютнее и полон жизни больше, чем его квартира в Ираклионе. Доктор обратил внимание на вышитые скатерти и на фотографию молодой Элени Петракис с Марией и еще одной девочкой, висевшую на стене. Заметил он и аккуратную полку с книгами, кувшин с веточками оливы, пучки лаванды и еще каких-то трав, развешенные под потолком для просушки. Но прежде всего он ощутил тепло домашнего уюта, которое исходило от этого жилища.
Теперь они были на территории Марии, и Кирицис решил попробовать вызвать девушку на разговор о ней самой. Ему давно хотелось задать ей один вопрос. Он очень много знал о самой болезни, о ее симптомах, эпидемиологии и патологии, но, разумеется, не мог знать, что это такое – носить в себе болезнь. Задать подобный вопрос кому-то из пациентов ему было сложно.
– Скажите, Мария, каково это – болеть лепрой? – спросил он.
Вопрос был довольно личный, но Мария ответила на него без малейшего колебания.
– В каком-то смысле я ощущаю себя такой же, какой была год-полтора назад, но в целом переезд на Спиналонгу сделал меня другим человеком, – сказала она. – Здесь есть что-то от тюрьмы – особенно для таких людей, как я, то есть тех, кто не чувствует, что болен. И хотя здесь нет ни замков на дверях, ни решеток на окнах, мы все – узники этого острова.
Пока Мария произносила эти слова, ее мысли вернулись в холодное осеннее утро, когда она переселялась из Плаки на Спиналонгу. Безусловно, жизнь в лепрозории была не тем, о чем она мечтала, но кто знает, какой была бы ее жизнь, если бы она вышла за Маноли? Не было бы это еще одной разновидностью тюрьмы? И что можно сказать о человеке, который предает собственную семью? Разве можно так злоупотреблять добротой и гостеприимством, с которыми встретили Маноли Вандулакисы? Лишь вырвавшись из плена его очарования, Мария поняла, что судьба, возможно, в каком-то смысле смилостивилась над ней. Ее разговоры с Маноли никогда не касались тем более глубоких, чем урожай оливок, музыка Микоса Теодоракиса или поездка на праздник очередного святого в Элунде. Да, в Маноли ключом било жизнелюбие, так привлекавшее Марию первое время, но теперь она поняла, что, возможно, ничего другого в его душе просто нет. Брак с Маноли мог обернуться для нее пожизненным заключением, ничуть не лучшим, чем то, каким стала для нее Спииалонга.
– Впрочем, здесь есть и немало хорошего, – вслух добавила Мария. – Прежде всего, это прекрасные люди, такие как Элпида Контомарис, Никос Пападимитриу и Димитрий. Их дух не сломлен Спиналонгой. Несмотря на то что они прожили здесь намного дольше, я никогда не слышала, чтобы они на что-то жаловались.
Мария налила кофе в чашку и передала ее Кирицису. В последнее мгновение она заметила, что рука доктора сильно дрожит, но было уже поздно. Чашка выскользнула из его пальцев и со звоном разбилась, а по каменному полу растеклась темная лужица. Повисло неловкое молчание, а затем Мария бросилась к раковине за тряпкой. Она почувствовала, как сильно смутился доктор Кирицис, и решила во что бы то ни стало сгладить неловкость.
– Не беспокойтесь, ничего страшного не произошло, – сказала она, вытирая пол и складывая осколки расписного фарфора в мусорное ведро. – Если, конечно, вы не обожглись.
– Мне так неловко… – пробормотал Кирицис. – Простите, что я разбил вашу замечательную чашку. Какой же я неуклюжий!
– Да пустяки, ей-богу! Это же просто чашка!
На самом деле это была не просто чашка – в свое время Элени привезла ее из Плаки, – но Марии действительно было ничуть ее не жаль. Для нее стало почти облегчением то, что Кирицис никакой не идеал, как могло показаться со стороны, а обычный человек.
– Наверное, не надо было мне сюда приходить, – продолжал доктор.
У него мелькнула мысль, что это происшествие является знаком свыше: ему не следовало нарушать правила профессиональной этики, которые он всегда так неукоснительно соблюдал. Войдя в дом Марии, пусть даже по столь невинному поводу, он пересек границу между врачом и пациентом.
– Как это не надо было? Это я вас пригласила, и меня обидело бы, если бы вы отказались.
