Здесь же вертелся и Шницель. На его морде было написано отвращение: пес решительно не понимал, почему люди ликуют при виде старых и никому не нужных костей. То ли дело кости свежие и необглоданные, таящие в себе неслыханные наслаждения. Шницель лаял, фыркал, тянул Антона за брюки, плевался — в общем всячески выражал презрение к нашей работе. Наконец он помчался домой, приволок оттуда большую кость и скромно отошел в сторону, всем своим видом говоря: «Вот это настоящая кость, ослы вы этакие! Я отдаю ее вам не потому, что она мне не нужна: моя душа восстает против этой жертвы; но я не могу оставаться в стороне и смотреть, как вы идете по ложному пути. Я тоже хочу внести лепту в общее дело».
Борис поднял скандал. Он кричал, что теперь понимает, куда бесследно пропал с кухни кусок баранины. Антон яростно возразил, что на такое его собака не способна, что Шницель скорее умрет с голоду, чем…
Поняв, что его честное имя поставлено под сомнение, Шницель торопливо схватил свою кость и в несколько мгновений исчез из виду.
День был неудачным. Начинало темнеть, и Борис, невзирая на протесты Игоря Тарасовича, дал сигнал к возвращению. Отчаянно споря, руководитель раскопок выторговал еще десять минут, и эти минуты принесли сенсацию.
От кургана, в котором копались Шурик и Юрик, послышался воинственный крик. Размахивая в руках каким-то круглым предметом, братья с гиканьем неслись к Игорю Тарасовичу. Дрожащими от волнения руками археолог взял у Юрика неплохо сохранившуюся крышку бочки. На крышке отчетливо виднелись выжженные буквы: «МНЬ».
— Мнь… мень… это налим… — пролепетал Игорь Тарасович. — Примерно семнадцатый век… Значит, наш остров был центром рыбного промысла… Значит, коллега Брынзин может со своей версией уходить на пенсию! Спасибо, друзья! От имени нашей археологической науки — большое спасибо!
Юрик и Шурик скромно склонили головы, как люди, которые привыкли оказывать бесценные услуги науке и которым даже несколько наскучило это занятие. Мы дружно крикнули в честь братьев «ура», а Борис освободил их от наряда вне очереди за мелкое хулиганство (они стащили у Потапыча горсть нюхательного табаку и натерли обеденный стол, превратив мирный завтрак в ярмарочный балаган).
За ужином Игорь Тарасович вел себя как именинник. Он с аппетитом ел и пил, балагурил, хлопал нас по спинам и время от времени ехидно спрашивал:
— А почему это за столом нет глубокочтимого коллеги Черемушкина? Может быть, ему нехорошо? Как жаль! Он бы так порадовался вместе с нами!
Когда мстительный археолог в третий раз выразил свое сожаление, к столу величественной походкой подошел профессор. Он сел на место, выпил простоквашу и лучезарно улыбнулся оппоненту. Игорь Тарасович с удовольствием ответил такой же ласковой и доброй улыбкой. Откушав творог, профессор с лицемерным вздохом сказал, что он, к своему глубокому, искреннему сожалению, вынужден доставить коллеге Ладье крайне досадный сюрприз. Археолог спокойно зарядил свою трубку и спросил, уж не собирается ли коллега Черемушкин насвистать свое новое произведение? Это действительно было бы до крайности досадным сюрпризом. Дружелюбно кивая, профессор сообщил, что его сюрприз несколько иного рода: он сумел расшифровать слова, которые так заинтриговали искренне и глубоко уважаемого им коллегу.
Лев Иванович хихикнул, достал из кармана лист бумаги и карандашом написал:
Потом победоносно посмотрел на встревоженного врага, снова хихикнул и протянул ему бумагу.
— Если коллега Ладья хочет узнать, — деликатнейшим тоном сказал он, — как зовут древнюю корову четырнадцатого века, пусть он прочтет это слово на-о-бо-рот!
— Глюк-оза! — ошеломленно прочитал Зайчик. — Глюкоза!
Игорь Тарасович от неожиданности икнул.
— Где эти жулики? — заорал он. — Ловите их! Вот они ползут!
Машенька поспешно отвернулась, закашлялся Антон и тихо застонал Борис. Потом все смолкли, но вдруг Ксения Авдеевна взвизгнула, и начался цирк. Игорь Тарасович некоторое время держался, но затем слегка хрюкнул, положил на стол трубку и схватился за живот.
— Шифрованная корова! — надрывался Лев Иванович. — Держите меня, я сейчас разойдусь по швам!
Первым пришел в себя Зайчик. Он погрозил кулаком Юрику и Шурику, которые успели вскарабкаться на верхушку своей сосны, взял крышку бочки и стал пристально ее рассматривать. Зайчик вертел крышку, сдувал с нее пыль и вдруг, схватив нож, начал зачищать угол. Мы столпились вокруг и затаив дыхание смотрели на эти манипуляции.
— Прекрати! — Игорь Тарасович взвился над столом. — Ты испортишь уникальную вещь!
Зайчик отмахнулся и продолжал скрести крышку ножом. Он снял слой смолы, и…
— Ой, — сказал Игорь Тарасович.
Мы полезли под стол. На крышке древней бочки двенадцатого века стоял штамп: «Астраханский рыбкомбинат».
Наутро, сгибаясь под тяжестью пожитков, явился Раков.
— Вот я и вернулся! — с наигранной бодростью со общил блудный директор. — Я еще, между прочим, не завтракал.
Мы переглянулись и молча продолжали пить чай.
