Сгорбившийся по правую руку, Телесфор ничего не ответил. Лишь прищёлкнул языком, спрятав, насколько это возможно, руки в складках эсклавина, и приподняв брови. Вид его был до чрезвычайности обыкновенным, и тем сильнее выделялись глаза. Выражение, которое невозможно было скрыть за приподнятыми бровями. Чужеродный в этом море безразличия взгляд, который цеплял не хуже рыболовного крючка.
– Как скажете, – пожал плечами мужчина, и нарочитая зевота обратила утверждение в вопрос.
– Ну я и говорю, прекраснейшая обстановка, – повторил юноша, благородно крутясь на «лучшем» здешнем стуле. Лучший стул был жёсткий, а обстановка однообразная, так что очень скоро это занятие ему надоело.
– Прошу простить, но герцог лично, через посыльного, назначил меня ответственным по набору рекрутов в этом графстве.
– Вы уже говорили, – до боли сжав зубы и растянув губы, так что те скорее скорчились, процедил Ивес.
Всмотревшись в это ужасающее лицо, молодой лорд невольно отстранился. Гвоздь в жёсткой спинке, как лезвие алебарды, врезался меж лопаток, выпрямляя благородный стан и не давая сбежать.
– Да, конечно… – выдавил, и в воздухе вновь повисла тягучая пауза, столь свойственная разговору, когда один хочет сообщить нечто важное, а другой это важное уже знает.
– Ивес, – прощебетала Марта, как раз подоспевшая, чтобы разрядить обстановку и выставить на стол всё, что только нашлось в их закромах вкусного и редкого.
Де Воражина выдохнул с облегчением. Но брать ничего не стал, а высказал, наконец, что хотел:
– Согласно присланной бумаге, я обязан спросить: проживает ли у вас сын, или, быть может, племянник, родственник достигший пятнадцати лет?
– Нет! – не без раздражения поглядывая на стол[2], выплюнул Ивес. – Нас тут четверо всего. Я, Марта да сын с дочкой! Быть может, вы её заберёте?
И снова Зое вздрогнула, почувствовав на себе холодный оценивающий взгляд. Тот возник, повисел чуть в воздухе и сгинул, будто его и не было. Поведя плечиками, девчонка чуть повернула голову. Кучер подпирал спиною стену. Кучер жевал и смотрел как будто совершенно в другую сторону.
– Само собой, нет, – очень скоро. – Значит всё точно как в церковных грамотах? Два ребёнка?
Скрестив руки на груди, Ивес бросил недовольный взгляд на кучера, после на стол, на тарелку, которую держал кучер, и на куриную ножку на этой тарелке.
– А сколько? – в нос. – Сообщил, а там что написали.
– Да-да. Сы-н… – по благородному вытягивая гласные, начал юноша, но хозяин дома не дал ему закончить.
– Лефевр. Лефевр, твою да через! – Посуда звякнула от этого оклика. – Сынок, подойди-ка сюда, я хочу показать тебя дядям, – добавил Ивес уже мягче, и тут же сорвался: – Живо!
Зое ещё не поняла, что не так, но уже удивилась: «Почему Лефевр?» Она уже открыла рот, но оборвала себя, сделав вид, что лишь зевает. Взгляд кучера пошёл дальше.
Отклик был. Нечто бухнуло, скрежетнуло за стеной, будто кто-то вылезает из-под пола, и в дверях показался… Бонне?! Умытый и причёсанный, но Бонне. Ну конечно, как она сразу не поняла.
Чистое, незамутнённое сознанием движение, и монокль оказался у переносицы лорда. Де Воражина взглянул на юношу сквозь трещину. Смутился, как бы невзначай опустил монокль, дыхнул, протёр его платочком и сунул в нагрудный карман. Посмотрел на Бонне уже так. Даже невооружённым взглядом было видно, что юноше ещё не было пятнадцати.
– Лефевр, значит?
– Я Лефевр, и мне четырнадцать, – бесцветным голосом объявил Бонне, и по тону его было очевидно, что повторил он эту фразу не менее сотни раз.
Мысленно Зое ударила себя ладонью по лицу. «Артист тоже мне», – подумала девчушка, не понимая причины, но чувствуя настроение.
– Четырнадцать, – как-то нарочито протянул месье де Воражина, и во взгляде его возникло лёгкое недоверие. – Ну предположим. А других сыновей у вас точно нет?
Вопрос повис в воздухе и, не найдя получателя в закипающем хозяине дома, обернулся к кучеру, который, казалось, только этого и ждал.
– Чашки тут всего четыре, но я бы ещё в чулан заглянул. – Зое заметила, каким фарфоровым вдруг стало лицо отца, и, увы, не она одна. – Мало ли, вдруг что найдётся. Сильвен, загляни-ка.
Кивнув, сутулый, всё это время толкущийся в дверях, скрылся, но ненадолго. И полминуты не прошло, а Сильвен вновь показался: в цепких пальцах его покачивался холст.
Зое не столько поняла, сколько почувствовала испуг, и напряжение, что повисло в воздухе. Не вполне вычищенный и выглаженный котерон, который она видела неоднократно, показался чем-то чужеродным и отвратительным. Его не должно было быть в доме, и тем не менее вот он.
– Это мой! – объявил Ивес, и шерсть на загривке его начала вставать дыбом. Хлеб и суп с салом взвились в воздух, когда жилистый кулак коснулся столешницы. – Мой старый, что тут непонятно?!
Де Воражина поднял руки, будто защищаясь.