— Где бы хотели быть похоронены вы сами — в Дерри или в Дублине? На кладбище в Беллахи, где лежат многие поколения Хини и Скаллионов, или на Гласневинском кладбище, где погребем Джерард Мэнли Хопкинс, „усталый и неразличимый“ в общей могиле своего ордена?
— Хороший вопрос. Когда я размышляю об этим, мне приходят на ум еще два места: маленький протестантский погост Нанс-Кросс неподалеку от нашего дома в Уиклоу, связанный с семьей Джона Синга, и очень красивое кладбище на берегу Лох-Нея, возле высокого кельтского креста в Ардбоу, где лежат родители Мэри. Но в первом случае это чужая церковь, а во втором — чужие предки; так что приходится возвращаться к исходным вариантам нашего плана. Может быть, сделать так, как Томас Гарди: разделить себя между могилами на родине и по месту последнего проживания, то есть успеть и туда и сюда? Но вариант Гарди подразумевает вырезание сердца из мертвого тела, — так что, пожалуй, не стоит».
Воображаю лукавую ухмылку Шеймаса, обсуждающего с собеседником варианты нашего плана. Что говорить, великий стратег, да к тому же еще ирландец!
…Теперь, когда прах Шеймаса Хини упокоился под большим сикомором на кладбище в Беллахи в его родном графстве Дерри, я с печалью думаю о том, что не смог приехать на похороны. И с благодарностью — за считанные встречи, хранимые в памяти, за щедрость, за ту особую эманацию души поэта, которую мне довелось ощутить не только через стихи, но и непосредственно, из ее живого человеческого источника. Есть английская идиома: he is as good as his word, дословно: «он так же хорош, как его слово» (то есть: «его слову можно верить»). Не о всяком поэте, наверное, можно это сказать. О Шеймасе можно: поэт и его слово в нем идеально уравновешивались.
<p><emphasis>Шеймас Хини:</emphasis></p><p>Под самой крышей</p>IКак Джим Хокинс на салинге «Испаньолы»,Когда он смотрел с накренившейся мачтыВниз, на прозрачное мелководье, а там —Песчаное волнистое дно, над которым скользятСтайки полосатых рыб, и вдруг из-под нихЛицо Израэля Хендса, каким его ДжимУвидел на вантах пред тем, как нажать курок,Колышется и встает… «Но он уже дважды мертвец —Прострелен пулей и водой захлебнулся».IIСквозь ветки березы, разросшейся за двадцать лет,Гляжу на Ирландское море в окно мезонина, —То ли моряк, высаженный на пустой островок,То ли юнга в бочке на верхушке грот-мачты,Опьяневший от ветра, капитан своей жизни,Слушающий, как гудят дерево и такелажОт киля до клотиков, — и уплывающий вдальВместе с этим шумом и колыханьем тенейС этой волнующейся, как шхуна, березой.IIIИз коридора прошлого, из темных его глубин,Ступая неслышно, является покойный мой дед,Голос его дрожит, как колеблемый сквознякомПолотняный задник в клубе на детском спектакле,С которого я вернулся. «А Исаак Хендс, —Спрашивает он, — был ли там Исаак?»Его память так же колеблема и нетверда,И провалы ее окончательны, как этот всплеск,Когда тело Хендса кануло в воду лагуны.IVЯ тоже старею и начинаю забывать имена,И моя неуверенность на лестницеПохожа на головокруженьеЮнги, впервые карабкающегося на рею,И все больше памятных, неизгладимых страницСтирается начисто, — но и теперьЯ ощущаю снова, как будто въявь,Этот палубы вздрог и горизонта крен,Когда якорь поднят и ветер крепнет в снастях.<p>Выходные данные</p>Григорий КружковОСТРОВА
