Музыка эта ночная в сабвее…Поздний ездок, над раскрытою книгой совея,слышит какого-то Скрябина вдруг или Брамса —и, пораженный, внезапно выходит из транса.На пересадке, поняв роковую ошибку,слышит с платформы напротив бродячую хриплую скрипку,голос заплечный: «Чего тебе надобно, старче?»Звук приближается, все горячее и жарче.Это не музыка — когтем по форточке скрежет,это цыганка с жидовкою курицу режут,это убийца скрипит по ступеням — все ближе и ближе —кролик, беги! — но бежать невозможно — беги же!кролик! — но бежать бесполезно и поздно спасаться —если не вылетит трейн из туннеля, как утка из зайца.Двери сомкнулись — как отрубило.Господи! Кто тут вокруг, венецьянцы иль турки?Музыка стихла. Что это было —что продолжается снова беззвучно, но в темпе мазурки?Это погоня несется, гарлемским гремя перегоном,и не понять в блеске вагонном и гуле —то ли протон обезумевший гонится вслед за протоном,то ли Вакула на черте летит, то ли черт на Вакуле.Что это было? Музыка стихла.В синем окошке Бронкса огни замигали.Взвизгнувший тормоз. Треснувший выхлоп.И непонятно кому — эту розу в бокале.Главное — не говорить и не шевелиться,чтобы не сбить уходящего слабого звона…Так раскрывают ножом перловицуради слезинки одной замутненной.Так одалиска лежит — недорогая утехаместной базарной шпаны; и все ей мерещится ласкагостя ночного; и в ухо ее входит эхо,как караван верблюдов в ворота Дамаска.<p>Письма из Нью-Йорка</p><p>1. Ностальгия обелисков</p>Это было в Центральном парке Нью-Йорка на третий или четвертый день солнечного затмения. Оно упало (помнишь?) сразу на оба полушария Земли, как огромная птица с двумя крылами. Тьма египетская объяла мир, и я побежал, прикрыв голову полою, и ноги мои подгибались от страха, и сердце билось, как перепелка.
Сентрал-парк пожалел меня, обогрел солнечной лепешкой щеку, приложил травку какую-никакую к одичавшим глазам. Там я и приметил этот шпиль — и, словно примагниченный, пошел, постепенно узнавая, напрямик через лужок, через спортивное поле, где молодежь без особого задора перебрасывалась кожаными дынями и пластмассовыми тарелками, через асфальтовую дорожку, по которой катились роликовые конькобежцы. Он высился на пригорке, обложенный четырьмя плитами с переводом иероглифов, обнесенный оградой, как могилка.
И стояла нью-йоркская зимняя теплынь. А шесть лет назад, когда хоронили Юлия Даниэля, в Москве был такой колотун, что зуб на зуб не попадал у собравшихся его проводить. Я почти не знал Юлия — несколько мимолетных разговоров в коридорах Госиздата не в счет — и все-таки нас связывало тайное братство. Некий знак судьбы, не разгаданный до сих пор. Нас действительно побратал случай, и так ненавязчиво и странно, что ничего большего мне было и не нужно: только смотреть издали — и носить с собой этот талисман родства.
