– Похоже на то, – отозвался Джег. Голос его был настолько же суров, насколько мягок у его брата.
Она смотрела, как они спешивались и привязывали лошадей. Без всякой спешки. Как будто они отряхивались от пыли после прогулки верхом и с нетерпением ждали приятного вечера в культурном обществе. Им было совершенно незачем спешить. Они знали, что она здесь, знали, что она никуда отсюда не денется, знали, что никто ей не поможет, и она тоже все это знала.
– Подонки! – прошептала Шай, проклиная тот день, когда она связалась с ними. Но ведь с кем-то так или иначе приходится связываться, верно? И выбирать можно только из того, что имеется под рукою.
Джег потянулся всем телом, не торопясь втянул носом сопли, с удовольствием харкнул в пыль и вытащил из ножен свою саблю. Ту самую кривую шашку с хитрожопой плетеной гардой; он очень гордился ею и говорил, что получил ее, победив на дуэли офицера Союза, но Шай знала наверняка, что он украл ее, как и большую часть всего, что у него когда-либо имелось. Как же она потешалась над этой дурацкой саблей! Но теперь с удовольствием ощутила бы ее рукоятку в своем кулаке, а он пусть обходился бы ее кухонным ножом.
– Дым! – взревел Джег, и Шай вздрогнула. Она понятия не имела о том, кто придумал для нее такое прозвище. Какой-то остряк напечатал его на листовке о розыске преступницы, и с тех пор все кто ни попадя называют Шай именно так. Может быть, из-за обычая исчезать, как дым. Хотя, возможно, из-за других ее обычаев: вонять, как дым, забивать людские глотки и летать с ветром.
– Дым, иди сюда! – Голос Джега отдавался от фасадов мертвых зданий, и Шай попятилась немного дальше в темноту. – Выйди сама, и мы тебя не очень сильно покалечим!
Ну да, взять деньги и уйти они не согласны. Они хотят сдать ее и получить награду. Она просунула кончик языка в щель между зубами и слегка прикусила его. Пидоры. Есть же такие люди, которым только палец дай, так всю руку откусят, по самое плечо.
– Надо пойти и изловить ее, – нарушил наступившую тишину голос Неари.
– Да, – ответил Джег.
– Я говорю, что надо нам пойти и изловить ее.
– И ты тогда штаны насквозь проссышь от радости, да?
– Я сказал, что нам надо изловить ее.
– Так перестань говорить об этом, а иди и излови.
Заискивающий голос Додда.
– Послушайте, ведь деньги здесь. Может, просто подберем их и поедем дальше? Зачем нам…
– Неужто мы с тобой и впрямь выскочили из одной дыры? – ядовито бросил Джег. – Тупее тебя на свете не найти.
– Тупее тебя на свете не найти, – сказал Неари.
– Ты, может, думаешь, что я брошу четыре тысячи марок воронам? – продолжал Джег. – Давай-ка, Додд, подбери их, а мы заломаем кобылу.
– И где, по-твоему, ее искать? – спросил Неари.
– Я всегда думал, что это ты у нас великий следопыт.
– Так это в глуши, но мы-то сейчас не в глуши.
Джег вскинул бровь и обвел взглядом пустые лачуги.
– Вряд ли все это можно назвать центром цивилизации. Или ты не согласен?
Несколько мгновений они смотрели друг на друга, пыль взметалась у них из-под ног и снова оседала наземь.
– Она где-то здесь, – сказал Неари.
– Неужели? Очень удачно получилось, что я прихватил с собой самые острые глаза, какие только есть к западу от гор, так что сумел заметить в десяти шагах отсюда ее дохлую клячу. Да, она где-то здесь.
– И где, по-твоему? – спросил Неари.
– А ты куда забрался бы?
Неари обвел взглядом здания, и Шай едва успела убрать голову перед тем, как его прищуренные глаза добрались до таверны.
– Я, пожалуй, сюда, но я ведь не она.
– Да уж, ты ни хера не она. Знаешь, что я тебе скажу? У тебя сиськи больше, а мозгов меньше. Был бы ты ею, мне сейчас ни хера не понадобилось бы искать ее, верно?
Снова пауза, снова порыв ветра взметнул пыль.
– Пожалуй, что нет, – сказал Неари.
Джег снял цилиндр, расчесал сырые от пота волосы ногтями и снова надел шляпу набекрень.
– Так что загляни туда, а я посмотрю в доме рядом, только не убивай эту суку, ладно? За мертвую заплатят вдвое меньше.
Шай снова спряталась в тень; пот, выступивший под рубашкой, щекотал кожу. Попасться в этой никчемной поганой дыре… Попасться этим никчемным поганым ублюдкам… Босиком. Она этого не заслужила. Ей хотелось всего-навсего стать кем-то таким, о ком будут говорить. Не остаться ничтожеством, о котором напрочь забудут в день смерти. Теперь-то она понимала, что от недостатка острых ощущений до их тошнотворного переизбытка даже не шаг, а самое большее, полшага. Но это открытие, как и большинство ее недозрелых озарений, пришло на год позже, чем нужно.
