Острые края полностью

Как только она скрылась из виду, Шев подхватила сумку и вышла из квартиры.

Она даже не стала закрывать за собой дверь.

Предуведомление издателя

Листы бумаги, на которых был записан этот фрагмент, измятые, покрытые пятнами различного происхождения и чуть ли не протертые насквозь, были найдены после смерти в возрасте восьмидесяти пяти лет прославленного биографа, эпикурейца и поэта Спиллиона Суорбрека (библиография его трудов поражает своим объемом, однако среди них следует особо выделить восемнадцатитомную «Жизнь Даба Свита, грозы дикого Пограничья» и книгу «Великая герцогиня злодеяния», представляющую собой эпическую поэму, в которой романтически переосмысливается биография Монцкарро Муркатто), в его старом ботинке, где они затыкали дыру в подошве.

Факт? Игра воображения? Сатира? Источники происхождения и предназначение рукописи остаются совершеннейшей загадкой, однако ее все же впервые опубликовали, причем вместе с эксцентричным комментарием, написанным иным почерком, не похожим на витиеватый, с резким наклоном почерк автора. Умозаключение читателя? Оценка критика? Вердикт издателя? Об этом судить вам и только вам, дорогой читатель…

Эверсток, лето 590 года

Что могу я изложить посредством своего недостойного пера касательно этого великого сердца, этого надежного друга, этой видной собою персоны, этого неустрашимого исследователя, достойного государственного деятеля, бесподобного фехтовальщика, прославленного дамского угодника, а также, по случаю, капитана-морехода, известного скульптора-любителя, признанного знатока искусства, непревзойденного пловца на короткие дистанции и воина-поэта, знаменитого солдата удачи Никомо Коски?

Он был человеком великих достоинств, наделен был экстраординарными способностями, как умственными, так и физическими, острым умом и способностью немедленно приступить к делу походил на лисицу, но при этом был наделен милосердной кротостью, коей позавидовала бы даже нежная голубка. Он был щедрым другом, всегда готовым посмеяться и снисходительным к ошибкам, но и неумолимым врагом; его равно любили и страшились по всему Земному кругу, где не существовало неведомых ему земель. И все же, невзирая на великие его достижения, коих хватило бы, чтоб заполнить жизнеописания пяти выдающихся персон, не имелось в нем ни следа чванства или тщеславия, и он всегда стремился достигать большего, делать лучше, целиться выше, и, хотя его командование в ходе нескольких дюжин победоносных кампаний было по большей части безупречным, он нередко терзался тем, что воспринималось им как раскаяние и разочарование в былом. «Раскаяние, – как он однажды сказал сему недостойному хроникеру, – отчетливо запечатленное на его благородном лике вкупе с бесконечной скорбью, – это цена моей профессии».