Разумеется, ни британцы, ни американцы никогда не рассматривали предложение Гроша всерьез, и в свете сегодняшнего дня тяжело поверить, что оно вообще могло прозвучать. Но оно превосходно раскрывает менталитет ведущих деятелей нацистской партии, особенно Гиммлера, в тот решающий момент международного конфликта. Очевидно, он понимал, что война приняла неблагоприятный для Германии поворот, и это обстоятельство сыграло чрезвычайно важную роль в предложении данной сделки; однако не стоит сбрасывать со счетов и сильную идеологическую составляющую. Говоря проще, Гиммлер, как и практически все члены партии нацистов, скорее всего, никогда не мог понять, почему Великобритания и Соединенные Штаты вступили в союз со Сталиным. Нацисты всегда мечтали создать альянс с Великобританией против Советского Союза. С точки зрения Гитлера, Германия должна была стать господствующей державой в континентальной Европе, а Великобритания посредством Британской империи – морской супердержавой. Но в 1940 году Уинстон Черчилль отверг всякую возможность англо-нацистского партнерства. Гнев за провал во внешней политике оказался таким яростным, что он терзал бывших нацистов даже после окончания войны. Несколько лет тому назад бывший член СС, у которого я собирался взять интервью, поприветствовал меня такими словами: «Как такое вообще могло случиться?» Думая, что он говорит об уничтожении евреев, я выразил ему свою радость по поводу такого отношения к военным преступлениям нацистов. «Да я не о том, – отмахнулся он. – Я хочу понять, как могло случиться, что Великобритания и Германия в результате стали сражаться друг против друга? Это настоящая трагедия. Вы потеряли свою Империю, моя страна лежала в руинах, а Сталин захватил Восточную Европу».
Несомненно, именно такие чувства испытывал Гиммлер в конце весны 1944 года. Отчасти он продолжал надеяться на «рациональные» действия Западных союзников, на объединение их усилий с Германией в борьбе со Сталиным. Эта мысль настолько укоренилась в умах ведущих нацистских деятелей, что даже в последние мгновения войны, уже после самоубийства Гитлера, немецкие генералы пытались сдаваться исключительно Западным союзникам, а не Красной Армии. Но нет никаких предпосылок к тому, чтобы считать, будто Гитлер разделял желание Гиммлера заключить сепаратный мир с Западными союзниками весной 1944 года, как и нет никаких доказательств того, что ему вообще было известно о миссии Банди Гроша. Как политик, Гитлер достаточно реалистично смотрел на вещи, а потому понимал: любой мирный договор, заключенный с позиции слабости, никуда не годится. Следовательно, миссия Бранда отмечает начало раскола между Гитлером и его «верным» Генрихом – и по мере того, как война приближалась к концу, эти расхождения становились отчетливее.
Миссия Бранда-Гроша, возможно, и провалилась, но Западные союзники приняли ряд мер к тому, чтобы не сообщать нацистам непосредственно о своем отрицательном ответе, тем самым позволив продолжаться локальным переговорам на территории Венгрии. В условиях полного молчания со стороны как британцев, так и американцев, жена Бранда, поддерживаемая Рудольфом Кастнером – членом Комитета помощи и спасения, предприняла еще одну попытку убедить Эйхмана продемонстрировать добрую волю в отношении программы «Евреи в обмен на грузовики» и отпустить нескольких венгерских евреев до того, как Западные союзники дадут ответ. Но пока Ханси Бранд и Рудольф Кастнер пытались начать переговоры с Эйхманом, их арестовали: венгерские власти очень хотели знать, что же происходит на их территории, и успели избить задержанных, прежде чем немцы вмешались и добились их освобождения. Бранд и Кастнер ничего не сказали местным властям и продолжили свои попытки убедить Эйхмана сделать жест доброй воли.
Наконец, Эйхман и его коллеги по СС согласились разрешить небольшой группе евреев сесть на поезд, который, как предполагалось, должен был вывезти их с территории Рейха. Основной мотив таких действий СС был достаточно прост: алчность. Цена на билет на этот поезд, которая начиналась с 200 американских долларов (предложение Эйхмана), поднялась до 2000 долларов (требование Бехера) и, наконец, устоялась на 1000 долларах. Комитет, в котором заседал Кастнер, выбрал тех, кто должен был сесть на этот поезд. Основная мысль, по словам Эвы Шпетер17 – венгерской еврейки, лично знавшей Кастнера, – заключалась в том, чтобы превратить поезд в некое подобие «Ноева ковчега, где должны быть представлены все и вся: молодежные организации, нелегальные мигранты, ортодоксы, ученые, сионисты». Однако «Ноев ковчег» во многих отношениях получился странным: место в нем могли гарантировать личные связи, поскольку еще одним классом представленных в нем людей (и класс этот насчитывал не одну сотню человек) являлись друзья и родственники самого Кастнера из его родного города, Клужа. Отец Эвы Шпетер также состоял в комитете, который решил, что в список пассажиров следует включить ее саму, ее мужа, сына, дядю и дедушку.
