– Князев объяснил солдатам, что ради пропаганды венгерское правительство будто бы перед приходом советских войск специально раздавало мадьярским беднякам скот и птицу, предварительно вывезенные из нашей страны. Наш парторг еще призывал к бдительности, призывал не поддаваться на провокации и не заглядывать к мадьярам в коровники.
Под вечер мы своей компанией отправились на прогулку в село. На окраине, у самой дороги, живет ковач – кузнец – веселый и общительный мужик. Как и все мадьяры его возраста, с пышными, закрученными вверх усами. Теперь горячая пора: целыми днями в его кузнице идет ковка лошадей, и даже сегодня, в воскресный день, он стоит у наковальни. Идут к нему и окрестные мужики-крестьяне, и наши артиллеристы из конных батарей, и обозники из пехоты.
Глядя на меня и весело подмигивая, ковач говорит:
– Мадьяр байус, нодь ван ёо. – И, лихо закрутив кольца своих усов, добавляет: – Карашо!
Ковач намекает на то, что настоящий, лихой офицер непременно должен иметь пышные усы с закрученными концами – такова традиция венгерской армии. И в этом смысле, своими усами, я похож на мадьяра.
У ковача четверо ребятишек. Но особенно хороши младшие – Михай семи лет и Маришка четырех. С поразительной быстротой они перенимают русские слова, и наши солдаты с умилением слушают, как Михай и Маришка дуэтом напевают:
27
– Йдеген мадьяр ван?
– Ниньч, ниньч, – испуганно отвечает хозяин или хозяйка, косясь на наш отряд.
– Идеген катона ван? – продолжает опрос толмач Миклош.
– Ниньч, ниньч идеген катона, – отвечают уже более спокойно.
Не спеша идем дальше и разговариваем с Миклошем. В полях множество зайцев. Они то и дело выскакивают из-под ног и удирают, заложив уши, под дикое улюлюканье солдат. Камбаров не выдержал и пустил очередью из автомата. Серый комочек взметнулся и грохнулся оземь.
– Молодость, – покачав головой и улыбнувшись, говорит Миклош.
– Особенно-то не увлекайся, – шепнул я Камбарову, – не ровен час, попадешь вместо зайца в человека или лошадь. Да и так, нечего шум поднимать.
Подошло время обеда, и дядя Миклош предложил зайти к знакомому хуторянину отдохнуть и перекусить. Мы согласились. Миклош что-то шепнул хозяину, и тот пригласил нас в дом к столу. Через некоторое время хозяйка поставила перед нами огромную сковородку с яичницей из двух десятков яиц с колбасой и салом, каравай пшеничного хлеба и бидон молока.
В комнате по стенам на лавках сидели женщины – очевидно, дочери или невестки хозяина. Семья, видать, большая и богатая. Всё в доме: и само здание, и скотный двор, и сараи, и бункера – крепкое и добротное.
Поблагодарив хозяев за гостеприимство, мы отправились дальше. Но когда выходили, слышали, как женщины хихикали нам вслед и всё повторяли слово «нюльс».
– Что такое нюльс? – спросил я у Миклоша.
– Нюльс – это заяц, – ответил старый толмач, – они смеялись на то, что солдаты несли убитого зайца.
– Нашему полку, – говорит Шаблий, обращаясь к собравшимся, – как наиболее легкому полку, маршрут движения назначен по проселочным дорогам, без предварительной разведки пути и организации службы регулирования. В целях соблюдения секретности передислокации движение приказано производить ночью, без фар, с соблюдением светомаскировки. Марш совершать колонной всего полка в целом, включая тылы. Движение по плохим дорогам нас не должно смущать – у нас великолепная автотехника. Встреча с диверсионными группами маловероятна. Полк поведу я сам – мы не дома, мы на территории иностранного государства. И первое ответственное лицо в полку – это его командир. Прошу вас следить за тем, чтобы не было отставших и затерявшихся машин или солдат, жертв или аварий.
Совещание окончилось, и командир полка, отозвав меня в сторону, сказал тихим и спокойным голосом:
– Завтра утром возьмешь «шевроле» Панченко и двух надежных солдат. Прокатишься до первой стоянки в Надь-Ката. Задача: изучить проходимость дороги, нет ли опасных мест – ям, воронок, разрушенных мостов, какова ширина проселка на случай разъезда со встречной машиной. Но смотри, разведка должна пройти втихую!
