По стенам просторной комнаты стояли четыре кровати с обилием перин и подушек, которые подымались горой до самого потолка. Все это обилие спальных принадлежностей было запаковано в чехлы и накидки самой искусной кружевной работы. В горнице два окна по фасаду и одно сбоку. Стены выбелены и украшены литографиями под стеклом на религиозные темы. Посредине комнаты стол, накрытый скатертью, и несколько стульев домашней работы. Поражает удивительная чистота и порядок. Очевидно, внутренность мадьярской хаты можно сравнить с хатой малороссийской. Но если от украинской хаты остается впечатление убогости и нищеты, то тут все признаки достатка и благополучия. И не только внешнего, но и внутреннего. Хозяйка, с молодухой и дочерью, быстро и проворно разобрали постели, унесли на левую половину дома излишек перин и подушек, оставив на каждой кровати только по две перины в обычных ночных наволочках. Хозяин и его сын сидели в кухне и о чем-то тихо беседовали с Миклошем, казалось, не обращая на нас никакого внимания. Постелив постели, хозяйка выпрямилась, улыбнулась, сказала «ташик» и, выходя задом, прикрыла за собою дверь. Мы стояли молча и смотрели друг на друга.
– Так, – после некоторого молчания протянул Николай Микулин. – Моя кровать вон та. Я тут среди вас старший и годами и чином. Мне и право выбора. А перед сном неплохо и на звезды посмотреть.
– Ладно, иди, – говорю я, – смотри на звезды. Только не заблудись. А то попадешь по чужому азимуту, да не в свою постель.
– Стар я, Андрюха, по чужим постелям-то лазать. – И Николай, подмигнув Колычеву, вышел из комнаты на улицу.
– Нэ, шо нэ говоритэ, а топопривязка наша туточки нэ з удачных, – Колычев был из одесских биндюжников и выражался на соответственном диалекте, – шо с тех мадьяр возмешь? – Колычев изобразил на своем лице гримасу, будто съел что-то очень кислое. – Положеньице наше, як у той кинокартыне: хозяйка стара, колы молодухи бугай, а дочка – тож вода сельтерская – у нос шибает, а за хер не хватает.
Мы стояли с Масловым и молча смотрели на Колычева. А он, расхаживая по комнате, жестикулировал руками – тонкими, жилистыми, завершавшимися гигантской пятерней. На длинной и массивной фигуре Колычева, на тонкой и жилистой шее, сидела маленькая голова с колоссальной челюстью и едва видимой ниточкой жесткого рта. На голове этой помещался еще крючковатый, хищный нос и крошечные сальные глазки, обрамленные короткими и густыми ресницами. Подлинной страстью Колычева, страстью, от которой он не знал покоя ни днем, ни ночью, были бабы. Он охотился за ними, точно гончая за лисой или зайцем.
Завалившись в мягкие перины, мы тотчас же заснули. Однако, проснувшись через некоторое время, мы обнаружили, что Колычева нет в его постели.
– Ухрял в самоволку, – сонно пробурчал Микулин, – никуда не денется. Давайте-ка, ребята, спать.
Утро было теплым, солнечным и каким-то очень радостным. Одевшись и умывшись, мы ходили около дома, осматривая хутор и ожидая появления Шуркина с нашим завтраком. Середина Шаблий забрал к себе.
Хутор Черепеш окружен полями и огородами. Леса тут нет. Деревья растут только лишь на территории усадьбы и вокруг дома. Все тут ухожено и улажено. Вчера толмач Миклош говорил, что хозяин хутора не богатого достатка – в хлеву всего три коровы с телятами да две лошади. В загоне – несколько свиней. По двору ходят куры, утки, гуси, индюки.
Хозяин с сыном, одетые во все старое и латаное, в старых фетровых шляпах, что-то делают возле дома и хлева. Молодуха и дочка, под началом хозяйки, копошатся на кухне около огромной печи, стоящей вдали от дома.
– Похоже, у мадьяр в обычае отапливать улицу, – съязвил Микулин.
Я подошел к хозяину и вопросительно указал на печь – мол, что это?
– Камен-ца, – произнес хозяин раздельно.
– Это ясно, – сказал Миша Маслов, – у нас тоже печи в банях называют каменками.
Хозяин напряженно прислушивается. А я говорю, показывая на печь:
– Мадьяр – каменца. Оросс – каменка.
– О. Тудом, тудом, – обрадовался хозяин. – Модья-руль – каменца. Оросс – каменка.
Затем хозяин, показывая на печь, стал крутить руками в воздухе, как бы что-то делая и повторяя «долгозок», «чинальни». Тут я вспомнил, что слова эти слышал на станции при разгрузке эшелона.
– Долгозок, чинальни, – сказал я, обращаясь к хозяину, – арбайтен по-немецки. Ферштейн зи михь? А по-русски – работать.
– Иген, иген, – обрадовался хозяин, – модьяруль – долгозок, чинальни. Германь – арбейтен. Оросс – роботни.
Затем хозяин показал руками нечто большое, круглое и, указав на рот, спросил:
– Ос, тудом?
– Нет, – засмеялся Маслов, – не тудом.
– Ос, нем тудом, нем тудом, – сокрушается хозяин. Но сын его принес изрядный ломоть белого пшеничного хлеба, и отец, взяв хлеб, сказал: – Ке-ни-ер. Ос, тудом?
– Теперь тудом, – кивает Миша Маслов, – мадьяр – кениер, русс – хлеб.
