Колонна набирала скорость, и двенадцать километров оставшегося пути пройдены были без осложнений. И, несмотря на непредвиденную задержку в дороге, из всех полков бригады мы прибыли на место первыми.
Теперь тут соберется в одно место тьма техники. Одних автомашин в бригаде до ста семидесяти единиц – от малышки «виллиса» до крокодила студера. Плюс шестьдесят стволов орудий разного калибра. Что же тут может остаться от фамильного парка после нашествия такой техники… Убедившись, что поблизости нет никого из начальства, я вылез из машины, позвал Шуркина и велел ему нести воду для умывания. Взглянув на небо, я понял, что погода начинает портиться: дует северный ветер и по небу плывут рваные низкие облака. Шуркин сливает мне воду на руки, глупо улыбается и взахлеб рассказывает о беседе командира бригады полковника Игнатьева с командиром полка подполковником Шаблием:
– Идет, значит, комбриг, и все эдак бурчит себе под нос, что это, мол, не так, да это не эдак. Ну, что, мол, всё тут у вас в полном несоответствии и всё это, значит, не как надо. А подполковник-то наш ему и говорит: «Посмотрим, мол, как теперь все это, значит, будет под вашим-то командованием». А комбриг, значит, остановился, глаза вылупил и на нашего подполковника смотрит. Ну, думаю, сейчас лопнет.
– Ты смотри, малый, – говорю я Шуркину, – язык-то не очень распускай насчет комбрига-то.
– А нам, солдатам, что, – смеется Шуркин, – солдатская служба – она везде одинакая. А дальше фронта все одно не угонят.
Графское имение ничем не напоминало привычные наши русские барские усадьбы. Дом каменный – какой-то чужой вычурной архитектуры, с обилием комнат, богатых и неуютных, не располагающих к тому, чтобы в них поселиться и жить.
Пришел Заблоцкий, и мы пошли с ним бродить по графским покоям. В одной из комнат, очевидно спальне, меня поразило костяное распятие, удивительно тонкой работы. Оно мне очень понравилось, но присвоить его себе я так и не решился. На постели, прижавшись друг к другу, лежала пара великолепных темно-мраморных английских такс – кобель и сука. Они смотрели на нас с тревогой своими умными и выпуклыми глазами и дрожали мелкой нервной дрожью. Миша Заблоцкий подошел к ним, погладил по лоснящейся шерсти, потом погладил их и я. Таксы обнюхивали нас и доверчиво лизали нам руки.
– Интересно, а где же этот самый граф или как его там? – Заблоцкий говорил, как бы ни к кому конкретно не обращаясь. – Жалко.
– Что жалко или кого жалко? – переспросил я.
– Жалко. Собаки пропадут. Породистая пара, – с какой-то особенной грустью произнес Заблоцкий.
– Почему пропадут? – удивился я. – Тут есть какой-то управляющий. Он их, конечно, накормит.
– Конечно, накормит, – соглашается Миша Заблоцкий. – Но не в этом дело. Посмотри, как они дрожат: это они переживают потерю хозяина. Они знают, что он исчез – исчез надолго, навсегда. Теперь тут чужие люди и чужие, тревожные звуки и запахи.
– Но ты, конечно же, согласишься, – говорю я, – что теперь идет такая война, когда ежедневно гибнут тысячи людей. А?!
– Люди, Андрюша, гибнут по своей воле. Это ведь люди изобрели войну! Изобрели и изготовили пушки и пулеметы. Собаки не умеют делать винтовки, не умеют и стрелять из них. Так-то вот…
Тут впервые в моей жизни мой мозг пронзила мысль о том, что с абсолютной точки зрения ценность собачьей жизни не ниже жизни человеческой. И что собачьи страдания достойны сочувствия не менее, чем страдания людские.
Погода окончательно испортилась – небо заволокло тучами и пошел затяжной весенний дождь. Мы расположились в резных старинных креслах у камина, разожгли в нем огонь и грелись его животворным теплом. С похолоданием на улице и в комнатах стало сразу как-то мозгло и неприятно. Шуркин принес пшенную кашу с американской колбасой и котелок чая.
– Как-то все это странно и нелепо, – говорю я, наворачивая пшенную кашу из котелка. – Посмотри на стены – с одной стороны, дорогие картины в золоченых, вычурных рамах, а с другой стороны, под ними же, на резной работы старинных стульях, солдатские шмотки и оружие, катушки телефонного кабеля и грязные солдатские сапоги.
– Что делать, война, – вздыхает Заблоцкий, – только вот человек ни при каких обстоятельствах не должен забывать о принципах морали и нравственности. И всегда и везде оставаться порядочным и честным.
