Я смотрю в подаренный мне цейсовский бинокль и наблюдаю, как в полукилометре, разделяющем наши трассы, идет транспорт немецких автомашин. Сколько их там конкретно, – за деревьями не сосчитать. Они явно уходят из-под Вены в юго-западном направлении, и дорога их, несомненно, лежит через Кляузенлеопольдсдорф. Теперь мы избежали опасности столкновения лоб в лоб. Но если даже они нас и заметили, то, вне всякого сомнения, приняли за «своих». Нам же, ни при каких обстоятельствах, вступать с ними в бой или перестрелку не имеет никакого смысла. И я обратился к солдатам, сидевшим в кузове:
– Носа не высовывать, сидеть тихо, огня не открывать. Серега! Нахлобучь-ка немецкий шлем и подежурь у турели на всякий пожарный.
С транспортом противника мы разминулись мирно. Но я тут же подумал о батарее Заблоцкого – не встретилась бы она один на один с подобным караваном противника.
Солнце садилось в туманном мареве, когда у Пресбаума выехали мы на венскую автостраду. Никто из нас никогда в жизни не видел подобных шоссейных дорог. Ширина проезжей части поражала своими размерами. Борис вырулил бронемашину на середину проезжего полотна и рванул на предельной скорости. Я стоял в кузове, опираясь руками о крышу кабины и подставив лицо обжигающему ветру. Вот уже почти третьи сутки мы без сна: глаза слезятся, словно наполненные песком, голова тупая, а по всему телу лихорадочная дрожь. Автострада блестит, играет отсветами заходящего солнца, словно река льется под машину. Мы идем строго на запад. Впереди наискось железнодорожный мост, перекинутый через шоссе. Я вглядываюсь в отблески солнца на асфальте, и мне уже кажется, что мы рассекаем обтекающие нас волны таинственной и фантастической реки.
И вдруг, – откуда он взялся, никто так и не понял, – впереди нас оказался немецкий солдат на велосипеде. Солдат, как и положено, в каске, с противогазной рифленой коробкой, с карабином за плечами, все, как и принято в германской армии. Но солдат был в единственном числе и ехал совершенно спокойно. Что за наваждение?! То белая лошадь, то этот солдат?! И все это вечером, и против солнца!
Мысли мои прервал сильный толчок – это Борька Израилов сшиб с ходу велосипедиста, и я почувствовал, как колеса и гусеницы бронетранспортера перескочили через что-то твердое и мягкое одновременно.
– Хана! – услышал я довольное восклицание Борьки Израилова.
Оборачиваться назад и смотреть на то, что там осталось, не хватало сил. Железнодорожный мост, пересекавший автостраду, закрывая половину неба, наваливался на нас искривленной, черной массой.
Мне почему-то стал неприятен этот наваливающийся на меня железнодорожный мост, и я спустился в кабину, на свое командирское место, под защиту брони. И именно в этот момент из-под мостового быка ударило пулеметной очередью немецкого МГ. Пули дробно застучали по броне и, фыркая рикошетом, ушли в сторону. Жук развернул турель и пустил в сторону моста длинную, лающую полосу трассирующих пуль.
Пройдя еще несколько километров по автостраде на запад, мы уткнулись во взорванный мост, перекинутый через лощину с протекавшим по ней ручьем. Провал был настолько незаметен, что Борис чуть было не влетел в него. Он рванул тормоза и, откинувшись на спинку кресла, произнес, еле ворочая языком:
– Хватит! На сегодня хватит, а то не дай бог.
– Ладно, – соглашаюсь я, – давай задний ход. Будем искать спуск и объезд. Не торчать же нам тут – у всего мира на виду. С таким силуэтом и свои подшибить могут.
– Дело! – говорит Борис и разворачивает бронемашину.
Спустившись вниз с автострады, несколько в стороне, мы обнаруживаем то ли хутор, то есть небольшой «фольварк», то ли одинокую усадьбу – «бауэрнхоф». Хозяев нет, и все брошено – возможно, они прячутся где-то поблизости.
А почему, собственно, я решил, что в Нойленгбахе уже наши?! Дивизия Виндушева действительно должна действовать в этом направлении… Но до какого рубежа она могла дойти?! Достигла она в настоящее время Нойленгбаха или нет?! Почему мы не встретили на пути ни одного нашего транспорта?! Почему по пути попадались все какие-то немцы и что это за пулемет был под мостом?! Ответов нет!
– Сержант Жук! – говорю я, обращаясь тем официальным тоном, который уже очень хорошо был усвоен нашими солдатами и означал для них момент безоговорочного подчинения приказу. – Положение наше на этом фольварке более чем неопределенное. Вокруг могут шататься отдельные группы противника. Приказываю: занять круговую оборону. Весь личный состав, исключая сержанта Израилова, разделить на две смены. Следить в оба. И чтобы не повторилась история с полковой кухней. Ясно?
– Ясно, товарищ старший лейтенант, – ответил Жук тоже официальным тоном и приказал солдатам тащить жребий на первую смену.
