В просторной и светлой комнате вполне городского типа за столом, откинувшись на спинку кресла и положив ногу на ногу, сидит подполковник Шаблий и что-то рассказывает Солопиченко. Подошел и я. Федор Елисеевич знаком приглашает и меня в их компанию.
– Сопротивление противника, – говорит Шаблий, – было вялым. Этот Сент-Христофен взят был без боя сегодня на рассвете. Тут под домом подвал. Я спускаюсь вниз и со мной шофер-старик Черепанов. Я показываю ему на огромную бочку и говорю: «В ней ты найдешь себе аккордеон». Я знал, что старик из вологодских и любит играть на гармошке.
«А что, если там мина с сюрпризом, а не аккордеон», – говорит он мне. «Ладно, – говорю я ему, – мы так сделаем: привяжем проволоку и дернем. Но, чур, уговор такой: если аккордеон – то твой, а если фотоаппарат – то мой». Привязали, дернули. И никакой мины.
– Ну а что же там было? – смеясь, спрашивает Солопиченко.
– И аккордеон – полный, огромный, в футляре. И фотоаппарат «Кодак». Вот, смотри. Николай, – обращается Шаблий к Коваленко, – ты составь официальную бумагу за моей подписью, что мы этим аккордеоном старика Черепанова премировали за безупречную службу. А то ведь найдется какой ни то хмырь из высшего начальства – обидит старика, отберет. У нас это запросто.
Через час командир полка пригласил всех старших офицеров на совещание.
Шаблий говорит спокойно, размеренно и тихо:
– Наш удар через Восточные Альпы с открытым левым флангом, практически в отрыве от главных сил дивизии, закончился. Теперь генералом Виндушевым поставлена перед нами иная задача, а именно: идти вдоль линии новой строящейся автострады на Санкт-Пёльтен. Предупредить всех в подразделениях, особенно же шоферский состав, чтобы были осторожны. Полотно строящейся автострады уже выстлано, а мостов еще нет. Далее: в предстоящих боевых операциях нам вновь предстоит действовать с открытым левым флангом. Поэтому в дивизионах, батареях и службах тыла не следует допускать беспечности и быть постоянно начеку. По сведениям разведотдела армии, авиация противника скованна и не имеет преимущества в воздухе. Наше артиллерийское превосходство неоспоримо. Но враг еще силен и склонен к отчаянному и ожесточенному сопротивлению.
Совещание закончилось. Офицеры расходятся, на ходу выясняя мелочи и детали предстоящих совместных действий.
– Старший лейтенант Федоров, – слышу я голос Шаблия, – у тебя рации в порядке? Смотри, Федоров, если рации будут работать так же, как они работали в горах, под суд отдам. Смени батареи на новые.
Оллерсбах поражает обилием богатых и фешенебельных особняков, отдельных вилл, свидетельствующих о той роскоши, в которой пребывала верхушка гитлеровской военной и чиновной аристократии.
Наши минометы и артиллерия произвели некоторые разрушения – валяется битая штукатурка, растерзанные чемоданы у сгоревших автомашин, в домах – выбитые стекла и рамы, а кое-где – и неубранные трупы вражеских солдат и офицеров.
Внимание мое привлекла дача городского типа, утопавшая в кустах цветущей сирени. Отстав от всех, я углубился по желтой песчаной дорожке вглубь сада, поднялся на террасу – ветер треплет оборванные дорогие портьеры. Я вошел внутрь и остановился на пороге огромного холла. На полу валяется чемодан желтой кожи, изрезанный десантным ножом. Раскиданы дорогие вещи, по которым прошелся уже грязный сапог победителя. В углу довольно крупная бронзовая скульптура обнаженной египтянки с протянутой вперед рукой, на которую кто-то повесил шелковую дамскую комбинацию. Пошутил. На полу валяется генеральская фуражка с белой тульей. Я поднял ее, посмотрел и отшвырнул в сторону. На генеральском мундире, кроме прочих орденов, я обнаружил медаль «Винтершляхт нах Остен» 1941–1942 годов – медаль, которую давали участникам зимнего похода на Москву и которую собирались именовать медалью «За взятие Москвы». Я сорвал эту медаль с мундира и положил себе в карман.
В дамском будуаре пахло духами. На трельяже стоит флакон французских духов «Коти Лёриган». А на полу блестит золотом змейка браслета-цепочки – солдатский сапог уже прошелся по ее тонким, изящным, витым звеньям и несколько из них оказались помятыми. Какая необыкновенная, красивая вещь! Я поднял браслет и загадал, что подарю его той, которая, когда-нибудь, согласится стать моей женою. И пусть этот браслет, подобранный мною на поле боя, раздавленный сапогом солдата, станет напоминанием о том, каким путем шел я к ней, к своему дому. Мысль о том, что я могу быть убитым в последний день войны, не тревожила меня!
