– Я не знаю, сколько смогут еще держаться мои войска, – глухо произносит Клюге. – Войска обескровлены, не хватает боеприпасов, горючего, не хватает всего. В ротах осталось по тридцать-сорок человек, в строй брошены тыловики. Танков нет, русские самолеты делают, что хотят, потому что им некому помешать. У меня в тылу русские парашютисты, недавно они снова сбросили большой десант. Мои солдаты стоят насмерть, но когда они все погибнут, то кто будет держать оборону? – Клюге глядит прямо перед собой, затем продолжает более спокойно. – Вы хотите остановить русских здесь, – он тычет в карту, – А дальше? У нас хватит сил, чтобы долго удерживать оборону? Мои войска, даже притом, что вы остановите русских, уже будут находиться почти в окружении. Надо отводить войска на запад, прикрывать направление на Германию.
– Вы предлагаете бросить войска фон Лееба в Пруссии. Его положение не лучше нашего, и, если мы не удержим оборону, фон Лееб окажется в окружении. Отойти он уже не сможет.
– Есть другой выход? – спрашивает Клюге, – Что важнее, Пруссия или вся остальная Германия?
– Пока я знаю только, что если завтра Гудериан не остановит русские танки, и они появятся у нас за спиной, мы окажемся в очень неприятном положении.
На путях стоит поезд маршала Ворошилова, со всех сторон окруженный охраной. Неподалеку видны темные контуры бронепоезда. Вдоль поезда идет маршал Тимошенко, поднимается в вагон. В салоне Ворошилова нет, там сидит маршал Кулик. В вагоне накрыт стол, на столе закуски, бутылки.
– А, Семен Константинович, ты, где пропадал, – приветствовал его Кулик, – Мы тебя к ужину ждали. Садись вот поешь, – он заботливо подставляет к Тимошенко блюдо с недоеденной жаренной курицей, с торчащей вверх единственной уцелевшей ногой, тарелку со студнем, наливает стопку коньяку, – Ты подкрепись. Чай, весь день нормально не ел.
– Спасибо, Григорий Иванович, – Тимошенко опрокидывает стопку, подумав, наливает вторую, потом принимается за еду, – Намаялся я сегодня.
В салон входит Ворошилов, в наброшенном на плечи кителе. Тимошенко прекращает есть, но Ворошилов делает жест рукой, мол, вольно. Сам садиться у стола, тянется за бутылкой с коньяком, потом, подумав, наливает грамм пятьдесят водки, выпивает залпом, довольно крякнув, закусывает хрустящим соленым огурчиком.
– Ну, чем порадуете, Семен Константинович, – спрашивает Ворошилов.
– Нечем мне вас порадовать, Климент Ефремович, – сокрушается Тимошенко, – Плацдармы взяли, а дальше ни в какую. Немцы уперлись, чуть, что сразу в контратаку прут. Наших несколько раз чуть не скинули в реку. Весь день атакуем, а толку. Сколько народу положили, сколько танков потопили. А все одно – стоим, где стояли.
– Не сокрушайся ты так, Семен Константинович, – Ворошилов налил себе и Тимошенко рюмки, положил себе на тарелку хрустящей квашенной капустки, маринованных грибков, кружок колбасы, посмотрел оценивающе, добавил сардинку из банки, – Плацдармы ты уже взял. Завтра переправишь туда танки и артиллерию. Глядишь, и пойдет дело. Подкрепления идут. Пополнение вон, сколько прибыло для твоих армий. Танки новые тоже придут. Сколько же немцы будут держаться, силы у них не бесконечные, они нас хоть и бьют, но и мы их бьем, да еще как. Сейчас позвоним Хозяину, доложим, мол, плацдармы сегодня захвачены, завтра будем расширять. Пока все хорошо у нас, я бы даже сказал здорово, – он встал и похлопал Тимошенко по плечу.
