— Да, — подтвердил он серьёзным тоном. — Перед нами феномен, внутри которого воплощённый индивидуум получает мнение другого индивидуума, находящегося вне своей плоти. Но, Андрэ, спутники христианского идеала, которые находятся в теле на Земле, теперь постепенно понимают, что феномен в самом себе также является мятежником, как и река с многочисленными водопадами, текущая без пользы, без шлюзов, без дисциплины. Мы никогда не примем нетерпимого и догматического Спиритизма. Но необходимо, чтобы климат молитвы, созидательного отречения, духа в служении и обновительной веры, с помощью облагораживающих моральных моделей, составлял фундаментальную черту нашей деятельности в преобразующей психологии, чтобы мы действительно были в служении восхождению к Высшему Отцу. Здесь у нас есть медиум с богатыми и пространными способностями, который из-за вульгарной сделки, к которой он свёл действие своих способностей, не пробуждает созидательных впечатлений у тех, с кем он встречается. В определённых обстоятельствах он может быть замечательным сотрудником, но он не идеальный труженик, способный вызвать интерес великих благодетелей Высшей Жизни. У них не было бы никакого желания компрометировать великие инструкции с помощью служителей, которые хоть и благожелательны, но не остановятся перед торговлей божественной сутью в обмен на денежные средства обычной борьбы. Путь молитвы и жертвенности, однако, необходим, особенно для тех, кто хочет облагородить себе жизнь. Прочувствованная молитва поднимает лучистый потенциал мысли, увеличивая и облагораживая её энергии, в то время как отречение и доброта воспитывают всех тех, кто приближается к источнику, укоренённому в Высшем Благе. Таким образом, недостаточно выпустить вовне ментальную силу, которой мы все снабжены, и мобилизовать её. Прежде всего, необходимо придать ей божественное направление. Именно поэтому мы боремся за Спиритизм с Иисусом, за единственную формулу, которая позволяет нам не потеряться в разрушительных приключениях. Я понимал ценные аргументы Инструктора, произнесённые вполголоса, и, находясь под сильным впечатлением, сохранял уважительную тишину.
Ясновидящий вернулся в свою физическую клетку, положив конец простой технико-механической операции контакта с нашей сферой, без малейшего результата для духовного восхождения, которое могло улучшить атмосферу. Он открыл глаза, выпрямился на стуле и проинформировал Габриэля, что проблема будет решена с помощью психиатрии. Он упомянул о ненадежной ситуации с нервами больной и закончил тем, что указал знакомого ему специалиста, который может попробовать какой-то новый метод лечения.
Супружеская пара эмоционально поблагодарила его, и пока происходило прощание, профессор посоветовал больной быть осторожной и беречься депрессивных состояний. Молодая женщина с разочарованием и болью человека, тронутого сарказмом, выслушала все замечания и советы и ушла.
Перед нашими глазами Сальданья взял за руки сотрудников, которые так хорошо выполнили свою жалкую задачу, договорился с ними о дружеской встрече, чтобы отметить то, что ему показалось замечательным триумфом, а затем твёрдым голосом сказал нам:
— Пойдёмте, друзья! Кто начинает мстить, должен уверенно идти до конца.
Губио адресовал ему грустную улыбку, которой он прикрыл свою чрезвычайную скорбь, и скромно последовал за ним.
По возвращении домой мы провели несколько часов в особом ожидании. А к концу пополудни Сальданья высказал желание нанести визит своему сыну, который находился в хосписе.
Я с удивлением услышал, как ориентер просит разрешения, чтобы мы могли сопровождать его.
Слегка озадаченный, преследователь Маргариты поблагодарил его, всё же спросив о причине подобной просьбы.
— Кто знает, может, мы могли бы быть в чём-то полезными? — с оптимизмом ответил Губио.
Возражений не было.
Сальданья предпринял все возможные предосторожности, усадив у постели больной вместо себя Леонсио, одного из самых непреклонных гипнотизёров, и мы отправились в хоспис.
Среди различных жертв безумия, переданных на жестокое исправление, ситуация с Хорхе была одной из самых жалких. Мы нашли его лежащим ничком на промёрзшем цементном полу примитивной камеры. Его израненные руки закрывали неподвижное лицо.
Отец, который до сих пор казался нам непроницаемым и ожесточённым, смотрел на сына с нескрываемой тревогой в глазах, полных слёз, и объяснил нам голосом, в котором слышалась бесконечная горечь:
— Он, должно быть, отдыхает после тяжёлого приступа.
Но не страдающий парень-безумец вызывал у нас более всего сочувствия: прильнувшие к нему, связанные с его жизненным кругом, развоплощённые мать и супруга впитывали его органические ресурсы. Они тоже распростёрлись на полу, практически в летаргии, словно только что перенесли жестокий приступ боли.