Таким образом, первая линия обороны видистов – невежество. Однако ее легко может прорвать любой, кто найдет время и желание дойти до истины. Невежество процветает лишь потому, что люди не хотят знать правду. Когда кто-то пытается рассказать нам, как мясо поступает на наш стол, мы нередко отказываемся: «Не говори, а то у меня аппетит пропадет». Даже те, кто уже знает, что традиционные семейные фермы пали жертвами интересов большого бизнеса, а в лабораториях ведутся весьма сомнительные эксперименты, хотят верить, что ситуация, должно быть, не так ужасна, иначе защитники животных уже приняли бы какие-то меры. Несколько лет назад доктор Бернхард Гржимек, директор Франкфуртского зоопарка и один из самых ярых противников интенсивного животноводства в Германии, уподобил незнание сограждан о таких фермах незнанию предыдущего поколения немцев о других преступлениях, тоже скрытых от большинства глаз[395]; в обоих случаях неведение, безусловно, объяснялось не столько неспособностью разобраться в происходящем, сколько нежеланием столкнуться с фактами, могущими вызвать угрызения совести; конечно, свою роль сыграла и утешительная мысль о том, что страдают, в конце концов, не те, кто принадлежит к их группе.
Мысль о том, что за отсутствием жестокости в отношении животных должны следить общества их защиты, весьма утешительна. В большинстве стран действительно есть по меньшей мере по одному крупному и авторитетному обществу защиты животных; в США существуют Американское общество по предотвращению жестокого обращения с животными; Американская гуманная ассоциация и Гуманное общество США; в Великобритании крупнейшим остается Королевское общество защиты животных от жестокого обращения. Возникает, однако, резонный вопрос: почему эти организации не смогли остановить жестокости, описанные во второй и третьей главах этой книги?
Есть несколько причин, по которым обществам защиты животных не удается покончить с самыми распространенными формами жестокого обращения. Одна из причин – историческая. Когда британское и американское зоозащитные общества только зародились, это были радикальные группы людей, значительно опережавшие общественное мнение того времени и выступавшие против всех форм жестокого обращения с животными, в том числе с сельскохозяйственными, которые и тогда подвергались настоящим пыткам. Однако со временем эти организации стали более состоятельными, многочисленными и респектабельными, утратили радикализм и превратились в часть истеблишмента. У них завязались тесные отношения с членами правительств, бизнесменами и учеными. Они пытались использовать эти связи для улучшения положения животных, и некоторые небольшие подвижки действительно произошли; но в то же время общение с теми, в чьи интересы входило использование животных для производства пищи или проведения экспериментов, притупляло радикальную критику эксплуатации животных, к которой в свое время прибегали основатели этих организаций. Раз за разом зоозащитники шли на компромисс, жертвуя своими главными принципами ради незначительных реформ. Им казалось, что лучше небольшой прогресс, чем совсем ничего; но реформы зачастую не улучшали положения животных и служили лишь отвлекающим маневром, призванным убедить людей в том, что больше ничего делать не нужно[396].
С увеличением бюджета этих организаций начинали вступать в силу и другие соображения. Общества защиты животных учреждались и регистрировались как благотворительные организации. Этот статус давал им значительные налоговые льготы; но условием регистрации благотворительного общества как в Великобритании, так и в США является неучастие в политических процессах. К сожалению, иногда политическая деятельность – это единственный способ улучшить положение животных (особенно если организация слишком осторожна, чтобы призывать к публичному бойкоту продуктов животного происхождения), но большинство крупных обществ стараются держаться подальше от всего, что может поставить под сомнение их статус благотворительной организации. Поэтому они делают упор на безопасные действия (такие, как чипирование бродячих собак или пресечение отдельных случаев бессмысленного живодерства), а не на массовые кампании против систематических проявлений жестокости.
Наконец, в какой-то момент последнего столетия крупнейшие зоозащитные организации утратили интерес к сельскохозяйственным животным. Возможно, это было связано с тем, что члены этих обществ и их меценаты были городскими жителями, а потому больше знали (и проявляли бо́льшую заботу) о собаках и кошках, чем о свиньях и телятах. Как бы то ни было, в нынешнем веке публикации и действия старейших обществ защиты животных значительно способствовали распространению господствующего ныне мнения о том, что в защите нуждаются собаки, кошки и дикие звери – но не сельскохозяйственные животные. Из-за этого защита животных стала восприниматься многими как занятие для добрых дам, обожающих кошечек, а не как общее дело, основанное на базовых принципах справедливости и морали.
