Лагерь давно исчез из виду, и ребята быстро освоились. Каждый рассказывал о себе: кто он, откуда и как попал в Германию.Костя вспомнил, как они с товарищами готовились к побегу. Но кто-то сказал им, что, если они убегут, фашисты сообщат на родину, и там могут посадить в тюрьму, а то и расстрелять родных, и побег не состоялся.Дорога была длинной, и ребята, неожиданно оказавшись без постороннего наблюдения, дали волю своим воспоминаниям и мечтам. Разговор начался такой, какого они долго не вели, находясь в лагере, под полицейским надзором.Девочки, несколько стесняясь ребят, сидели у самой кабины особнячком и разговаривали между собой.Вова, прислушиваясь и ловя отдельные слова их разговора, понял, что Люся и Шура что-то пылко доказывали Ане, точно хотели её в чём-то убедить, но она отвечала сдержанно и неохотно.Люся рассказывала о доме, о школе, о друзьях и своих планах. Её слова долетали до слуха Вовы отчётливее и потому вызывали наибольший интерес.— Я бы после десятилетки обязательно пошла в железнодорожный институт,— говорила Люся,— Мой папа — старый железнодорожник, лучший машинист и так любит своё дело, что мне хочется быть похожей на него, и я так же люблю железную дорогу, как и он.
— А я бы пошла в театральное училище,— высказалась Шура.— Так мне хочется играть на сцене. В школе, в кружке самодеятельности, я играла старух. Наряжусь по-старушечьи, загримируюсь, да так, что все говорят: «Вот здорово у тебя выходит». А играла этих старух так, что один раз меня похвалил артист драмы, он у нас был на школьном вечере для родителей.
Вова из-за плеча Жоры глядел на Шуру и думал: «Какая она живая, весёлая и, наверное, действительно, когда-нибудь артисткой будет».Но в это время Шура умолкла, задумалась, и на её лице весёлость сменилась грустью и тоской. Она вдруг сказала:— Всё теперь пропало… Вот мы едем, а куда, что будет с нами через час, вечером, завтра?.. Как это плохо, девочки.
Люся молча кивнула в знак согласия, но Аня сидела задумчивая, с поникшей головой, будто ничего не слышала и потому совсем не реагировала на слова Шуры.Вова не утерпел и, пытаясь развеселить, подбодрить девочек, громко сказал:— Ничего, Шура, ещё будешь играть на сцене.
Все оживились. Люся и Шура улыбнулись, а Жора, как всегда бодрый, добавил:— Мы обязательно придём смотреть спектакль и будем кричать «бис» и «браво» Александре Трошиной.
Все засмеялись, хотя и не было сказано ничего смешного. Смеялись ребята потому, что чувствовали себя свободными хоть на час.Костя, Жора и Юра разговаривали бурно, громко и совершенно беззаботно. Только Вова мало принимал участия в их разговоре и больше прислушивался к беседе девочек.Жора серьёзно и убеждённо доказывал:— Вот если бы я был старше, я бы уже был танкистом… Да, танкистом. Я бы на своём танке пришёл вас освобождать. Ух, и дал бы я жару этому Штейнеру… повесил бы его…
— А ты хоть танк-то видел?— спросил Костя с недоверием.
— Видел, даже в танке сидел,— с гордостью ответил Жора.
— В танке совсем нет руля, там рычаги, и так ими легко управлять, будто вожжами.
Все засмеялись, а Юра вдруг сказал: 
