— Почему он рассыпается, как песок?
— Ты, Вова, ешь! — посоветовала Шура.
— Да я ем. Только хлебушко-то, кажется, из дерева.
— Правда, хлеб ненормальный,— съехидничал Жора.
— А я хотел бы ещё кусочек получить,— серьёзно сказал Костя.
— Может, хоть похлёбки добавишь? — попросил Жора.
— Это можно,— ответила Шура за Люсю.— Пока что фрау гнилой картошки не пожалела.
— Нет,— заключил Жора,— в Германии, наверное, кругом все фашисты и гады подлючие…
— Как она ест! Ты бы только видела, Шура! Сядет за стол, а рядом посадит пса, огромного, мордастого, и тот ждёт, облизывается. Я иногда стою за ширмой, смотрю в щёлку, чуть не умираю со смеху. Она ему в рот кладёт большие куски мяса, а сама прищурит свои огромные глазищи, чавкает…
— Зато нас кормит гнилой картошкой и опилками. Колбасники проклятые! — коротко заметила Шура.
— Ты знаешь,— шептала Люся,— я смотрю на неё и представляю,— и сейчас вот, как закрою глаза, тоже представляю,— что это не Эльза Карловна, а знаешь кто?
— Кто?
— Паук. Пузатый, страшный, большой паук. Сидит этот паук недалеко от своих сетей и поджидает. Он знает: жертва попадётся в сеть. Тогда паук подползёт и будет сосать её, пока она не сдохнет. Вот так и Эльза Карловна. Ты посмотри, что нам дают. Уж я выбираю, выбираю, чищу, чищу эту гнилую картошку. Чуть в обморок не падаю, такая она вонючая. Есть эту похлёбку противно. Ты видишь, я почти не ем, а ребята и такой рады, добавки просят.— Люся перевела дух.— Так и будет сосать нас Эльза Карловна, как паук!
— Ничего, Люся! Наши всё равно придут, – тогда за всё отплатим.
— Придут? Ты веришь? — почти вскрикнула Люся.
— Верю. Если бы не верила, я бы не жила.— Голос Шуры дрогнул.
— Но почему же они не идут сегодня, сейчас?
— А может быть, и сейчас идут. Ты ведь не знаешь.
