И жизнь взамен торгует вор
на миг безумного признания.
Из пропасти растущих глаз
взошли ответы на прошение:
и оправданье и прощение,
и приглашение на казнь.
2003
***
И глаз твоих небесная усталость,
и рук моих несдержанность; пока
как будто жизнь ещё не начиналась
в замесе дивном: света и песка.
***
Сегодня темно и темно,
сиди и молчи в окно.
Склонился от страха злак;
сегодня на улице мрак.
И ты что-то шьёшь иглой;
и свет уже никакой.
На улице мгла и мгла,
дорога куда-то ушла.
Ручьём скатилась, рекой
и нет уже никакой.
Уехать куда-нибудь,
да ливнем размыло путь.
А нам уже всё равно,
молчим и молчим в окно.
***
И я ещё мог бы, и ты бы могла,
но ангела тень между нами легла.
***
В толчее у троллейбуса, подле "Крупской",
где запах не книг, а потных духов и мыла,
как по голой стене,
по глазам – и мимо –
два огромных, два рысьих глаза.
–Natalie! –
Не узнала с раза… Не Пушкин…
Надо было по-русски…
Те переходы в круг
из полукруга
от щиколоток и до рук
подруги,
когда в ночи тела
без тени,
и два больших крыла –
её колени.
И дни, когда тихи,
и дни, когда туманны.
И Тютчева стихи,
и Мандельштама.
И ночи тёмный свет,
и свет отчизны.
И горечь сигарет,
и горечь жизни.
И сборища людей
на площадях и в парках.
И неба голубей
дымок над хатой.
И не открытый клад,
и старую монету.
Чай, чёрный шоколад,
последний месяц лета.
Когда уходит страх
и не уходят дети.
И жизни полный шаг
на шаг от смерти.
***
Отчего я только помню
ночь и потолок бессонный,
да матрац общежитейский,
куцый памятью, где песни,
скрип и пятнами вина
наша быль наведена?
Отчего я только знаю
всю раскрытую у края
сумасшедшего окна?
И луна обнажена.
По паркету ходит лето;
чай, варенье и конспекты.
Отчего я только слышу
дождь, играющий на крыше
фугу вечную свою,
лист, упавший на скамью,
руки, мысли на лету,
синие глаза впритул?..
***
Но у неё волосы длинные,
а я ношу волосы короткие.
И пусть мы и из одной глины,
и предки спасались в одной лодке,
но у неё пышные груди,
а у меня в штанах рогатка.
Но она любит крепкие руки,
а я люблю яблоки сладкие.
***
Ночь за окном. Снег за окном. Новогодняя ёлка –
хвойная ветка в узкой бутыли зелёной тоски.
Распусти мою голову да свяжи шерстяные носки,
почитай-ка мне сказку про доброго серого волка.
2003
***
Замолви за меня перед Богом словечко
малое, с фасолью горошину.
Притащу дрова, растоплю печку,
уголька подброшу.
У соседей уже светятся окна,
стол под скатертью, на столе хлебы.
За селом пустота, сколько видит око,
аж до самого синего неба.
А в хозяйстве нашем всего-то осталось –
кура белая да петух красный,
да в сенцах на гвоздике фуфайка старая,
да в углу башмаки разные.
По весне морозы спадут, не страшно;
солнце новое душу полегшит.
И год теперешний уходит туда же,
куда ушёл прошедший.
2004
***
То не ворон кричал
и не дуб шумел,
я заваривал чай,
чугунком гремел.
То не вой камыша,
не волчицы вой,
то любимая шла
побывать со мной.
Не ломал белых рук,
не насильничал.
То кричал петух
в пять по Гринвичу.
Та, что темна своим древним именем,
разбудит утро глазами синими.
–Знаешь, милая, за окнами-ставнями
снег семь дней стоит нерастаянный.
Я дорог пророк, ты любви пророчица,
мы уже прочли сто лет одиночества.
Мы давно забили на земные заповеди,
на «сходи-принеси» говоришь: «Сам иди».
Мы уже сто лет как уже не болеем
и живём сверх срока, как вождь в мавзолее.
Мы по Гуглу на шару смотрим фильмы разные,
или «С лёгким паром» или что подсказывают.
А когда метель заметает ставни,
зажигаем свечи или в снах летаем.
2004
***
Ребёнок у груди, курлыки-звуки
и сверху вниз молочная река.
Чистосердечны только эти руки
и чисты только эти облака.
***
Марфа не может подняться на порог,
она забыла, как подниматься.
Ей говорят: "Подними правую ногу", –
а она поднимает левую,
скользит и падает.
Ей говорят: "Подними левую ногу", –
а она поднимает правую,
скользит и падает.
Все смеются и разом поднимают
правые и левые ноги,
но тоже скользят и падают.
Они не видят, что Марфа слепая
и не видит ступенек,
но они не верят Марфе
и потому тоже не видят.
***
Рассветная прохлада уже течёт по бёдрам.
Роса в рассветной чаше распустившегося лотоса.
Валерий Катулл
Если ж о женщине, друг мой,
мысли давят виски и под ложечкой трепет, это – любовь.
2004
или:
Если ж о женщине, друг мой,
мысли давят виски и под ложечкой трепет, это –
любовь: нежность и ненависть,
меч, рассекающий воздух.
***
Две бутылки вина, в сковородке картошка.
Тамара сидит у меня на коленях,
а Лида Попович у окна курит,
а Калинкин Махе забивает гвозди,
а Татьяна сидит и зубрит конспекты,
а Витя Назарчик оной мешает,
а Володя Наговичкин стихи читает.
А было, ей-богу, весёлое время,
молодое племя,
эх, как здорово было!
***
В комнате без женщины и вещей поселяется эхо;
говорят, неразговорчиво оно и не отвечает на мысли.
Может быть, голос его смягчает старая пыль?
Ближе вечеру слышу тихую продолжительность вздоха.
***
Боги входили в дома, и люди
трапезу с ними делили и женщин;
узкие талии дев вдохновляли на подвиги
смертных и полубогов.
Пашни плодили, вино искрилось в чашах,
слово пело, когда уставали работать мечи.
Пыль вытирая на стёклах вечности, помолчим.
Свет далёкий в твоих глазах; и улыбка
знает, наверное, больше, чем наши мысли.
***
Разобрались – где твоё, где моё:
свет – тебе,
