Завод еще не пущен, а уже вынашиваются планы его частичной реконструкции, замены кое-какого оборудования более производительным. Установка для очистки дыма будет абсорбировать и возвращать в производство 95 процентов сернистых газов.
На всей территории стройки кипит напряженный труд. Предприятие должно вступить в строй в 1960 году. Сероуглеродный цех уже готов к пуску, в реторном цехе заканчивается монтаж оборудования, однако некоторые корпуса пока еще пусты. Газеты и плакаты призывают пустить первую очередь завода искусственного волокна в декабре 1959 года[15]. Спрашиваем сопровождавшую нас молодую женщину-инженера, реально ли это.
— Ну что вы, — отвечает она без колебания. — Невозможно. Еще и оборудование не поступило.
— Так зачем же к этому призывать?
— Не знаю… Как-то уж заведено… Говорят, дух поднимает.
— Как же оно может поднимать, когда все знают, что это пустые слова. Знают ведь?
— Все до единого.
— Кому же это надо?!
Мы верим в силу встречного обязательства, добровольна принятого коллективом, который осознал, что его возможности недооценены. Но ставить заведомо невыполнимые задачи, никакой насущной необходимостью не диктуемые, никакого стимула не дающие, а только вносящие излишнюю нервозность и суету, а в конечном счете подрывающие веру в серьезность наших лозунгов — в самом деле, нужно ли это кому-нибудь? А если никому, то почему же все-таки случаются в различных формах рецидивы пустозвонства?
Еще не доезжая до Рязани, мы замечали на полях узенькие полоски растительности. Это был не дикий кустарник, а специальные посадки, первые ласточки тех знаменитых лесополос, на которые возложена защита полей степной и лесостепной зон от суховея. За Рязанью лесополосы попадаются все чаще и чаще, в большинстве они уже довольно рослые к густые. Мы окончательно оставили позади широченную лесную зону России и вступили в лесостепь.
Лесостепь — это не только тип растительного сообщества, это целая совокупность новых ландшафтных признаков.
Мы видим легковолнистую местность с редкими дубравами — дуб становится преобладающей лиственной породой. Степень распашки огромна, решительно преобладают хорошо возделанные поля. Почвы тут уже определенно черноземные. Вот шоссе пересекает маленькая речка. Где-нибудь в лесном Заволжье кто обратил бы на нее внимание? Здесь не то. Речка преграждена земляной плотинкой, образовался небольшой пруд, по которому плавают утки и гуси. Заметно, что влага становится дефицитным предметом и ее умеют ценить. Деревни чаще всего располагаются у таких запруженных ручейков, при их пересечении с дорогой, не говоря уже о более крупных реках, которые во всей Руси всегда привлекали к себе население. Деревни, как правило, сильно вытянуты вдоль дорог. Дома в них обычно низкие, без цоколя, много кирпичных, и чем дальше на юг, тем больше кирпич вытесняет древесину. Возле Ряжска некоторые деревни сплошь построены из кирпича, хотя южнее вновь встречаются очаги деревянного строительства, а с чем это связано, мы узнаем потом. Поначалу забавное впечатление производят соломенные крыши на кирпичных домах, но постепенно к этому привыкаешь, и уже как исключение отмечаешь дома, крытые железом, черепицей или шифером.
Хотя мы едва вступили в лесостепную зону, ландшафт уже выглядит чисто степным. Даже овраги, которых здесь, вдали от крупных, глубоко врезанных речных долин, встречается мало, сильно выположены и переходят в балки, как в украинских степях. Однако если нам с дороги не видны леса и рощи, то это не значит, что их здесь нет вообще.
В селах, порою огромных (тоже как в степной полосе), начинают попадаться мазанки украинского типа. В селениях, расположенных у железнодорожных станций, немало деревянных домов. Создается впечатление, что деревянное строительство было здесь традиционным, и там, где можно получить лес, оно продолжается.
Поужинав в Ряжске, мы решаем, несмотря на позднее время, сегодня же добраться до Мичуринска. В свете полной луны грунтовый «грейдер», проложенный по чернозему, серебрится полосками до блеска укатанной колеи. Можно ехать без освещения; выключаю фары. Так виднее местность по сторонам дороги, но очертания предметов причудливы и смутны: то ли куст, то ли дом, то ли стог маячит там впереди?
Справа засветились огни Мичуринска. Долго едем все дальше на юг вдоль железной дороги, город где-то совсем близко, но не попадается ни одного ответвления дороги, ведущего к нему. Наконец находим переезд и въезжаем в город с юга-востока.
Ночной Мичуринск решительно рушит представление о себе, как о небольшом провинциальном городке. На главной улице и на бульваре, который служит ее продолжением, — шарообразные фонари, а над ними еще и трубки дневного света: светящийся шар, чуть желтоватый, и три светящиеся полоски, чуть синеватые…
