— С чего ты взяла, что у меня что-то случилось?
— Может, с того, что ты был грубее обычного? — хихикает, качая головой. — Обычно, ты не так быстро кончаешь.
Стоит ли говорить о том, что вместо её лица представлял другое? Конечно, нет. Это может здорово ударить по самолюбию. Да если даже не заденет, всё равно будет звучать крайне неприятно.
— Тяжёлый день, — отмахивается, словно не понимает, что Трунова не из тех людей, которые отстаивают после отказа или наплевательского ответа.
— Да ладно тебе. Плохой день? Кир, я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы понять, что с тобой не так. И то, что мы не общались несколько лет, никак не меняет того, что ты «изменился», — делает эти дурацкие кавычки руками, зажимая меж тонких губ сигарету. — Изливай мне душу, пока тлеет сигарета.
Кирилл усмехается, качая головой и отказываясь отвечать на маленький допрос, который устроила Трунова, однако стоит довериться ей, потому что ещё со времён тренировок по кикбоксингу Вика зарекомендовала себя с положительной стороны. Она никогда не ревела, когда прилетало слишком сильно. Никогда не стучала, пока парни тайком курили за гаражами перед тренировкой. И никогда не была падка на душевные переживания, связанные с неразделённой любовью.
Он склоняет голову, делая очередную затяжку, и мнётся, потому что не может сказать то, что хочет. Как правильно изъясниться, чтобы не выставить себя жалким мудаком, который ловил кайф от родных губ на своих? Что согласился быть этим мерзким «учителем», потому что давно мечтал попробовать губы Сени.
— Это из-за неё? — делает акцент на местоимении, но не потому что не хочет произносить имя, а потому что привыкла в разговорах скрывать имена, тем самым говоря абстрактно, почти непонятно.
— Отчасти. Мне кажется, что я переступил черту, — признаётся на выдохе.
— Почему не поговоришь об этом с ней? Она же не настолько глупа, чтобы не понять тебя.
— Господи, Трунова, — Кирилл раздражённо прикрывает глаза. — Ты давно записалась в психотерапевты?
— Примерно с того раза, когда вы втроём пилили мне мозг на тренировках, доказывая, что я самое слабое звено в группе, — цокает языком. — И что в итоге? Ты занял третье, а я второе.
— Я поцеловал её, — вытягивается в полный рост, отталкивая от окна, чтобы выпустить струю дыма куда-то в ночное небо, на котором начали появляться еле заметные, не очень яркие звёзды.
— И?
— Что «и»? — раздражённо смотрит на Вику.
— Что было потом?
— Ничего. Лёг спать, сделав вид, что меня это никак не интересует.
— А тебя очень даже интересует? — смотрит на него янтарными глазами.
— В точку, но говорить об этом я не собираюсь, потому что у неё намечаются отношения.
— Погоди, — Вика делает ещё одну затяжку и хмурит брови. — Если она почти в отношениях, тогда зачем ты её поцеловал?
— Потому что она попросила.
И готов застонать оттого, насколько жалко звучит эта ебливая фраза, потому что дураку понятно, что ради Пановой и её тупых идей готов сделать всё, даже пойти на такой опрометчивый поступок, перечёркивая собственные принципы и границы, чтобы коснуться того, от чего всегда убегал.
— С какой целью?
— Блять, Трунова, — Кирилл выкидывает окурок в пепельницу. — Потому что она попросила научить её целоваться.
— Вы больные? Причём, оба. Она, потому что лезет к тебе с такими предложениями, а ты, потому что ведёшься на тупые женские уловки. Если девочка предпочла подарить тебе первый настоящий поцелуй, то тут явно пахнет определённой симпатией, которая выходит за пределы «дружеских» понятий, — и снова эти мерзкие кавычки. — Поговори с ней об этом.
— Не буду, Вика.
— Очень зря, потому что только разговоры помогут распутать запутанную паутину. Прислушайся к моему совету, Кирилл.
— Я обойдусь без этого, ладно? У меня, вроде, пока есть яйца, чтобы самому разбираться с собственными проблемами.
— Если ты называешь ваш поцелуй проблемой, дело исключительно в тебе, — смело заявляет, завязывая волосы в пучок. — И вот тут, — прикладывает палец ко лбу, улыбаясь. — Поговори с ней.
— Отвали, ладно? Ты очень навязчива со своими идеями.
— Ещё раз повторяю: разговор — это хороший способ разрешить непонятную ситуацию, — твердолобо говорит, выходя с балкона. — Кирилл, не будь сопливым подростком, который бежит от поцелуя с девчонкой.
— Всё, хватит говорить очевидные вещи. Ты, вроде, училась на экономиста, а не на психолога.
— Вот увидишь, что я была права, Дубровский.
Кирилл натягивает чистую одежду, хватает ключи от машины и выходит на улицу, где нещадно льёт дождь. Ему хватает всего двадцати минут, чтобы оказаться в знакомом дворе и припарковаться на свободное место. Шагает по мокрому асфальту, аккуратно переступая образовавшиеся лужи. Звонит в домофон и слышит удивлённый голос Татьяны Леонидовны, которая тут же открывает дверь после того, как скромно представляется: «Кирилл».
