По-детски и даже как-то тупо, но Сеня из раза в раз улыбалась, когда Кирилл догонял, разворачивал и начинал тираду, которая благополучно пролетала мимо ушей. Если догнал, значит ему небезразлично, что Панова в обиде.
А она, как дурочка, была рада этому. Еле сдерживала улыбку, пока друг распинался, а она всё думала о том, что какой-нибудь девушке в будущем повезёт с таким, как он.
Он же самый лучший.
Кирилл достигает Сени за несколько быстрых и длинных шагов, хватает за локоть, резко разворачивая и непонимающе вглядываясь в её глаза. Хочется проникнуть внутрь, чтобы понять, о чём думает девочка.
— Панова, скажи честно, у тебя от твоей внезапной влюблённости мозг начал отказывать? Или я чего-то не понимаю? Ты почему мне мозг выносишь? У тебя нет забот? Напоминаю, что у тебя, вроде как, невъебенный Ромео, который водит тебя в кино и смазливо засасывает у универа. Что тебе ещё надо? Устраивай долбёжку внутренностей ему, а не мне! Блять, не забывай, что я твой друг, а не сопливый мальчишка на отцовской машине, который будет терпеть это, — кричит так, что начинают дрожать поджилки.
Сеня распахивает глаза, потому что Дубровский склоняется чуть ниже, продолжая кричать, как не в себя. Уверена, ещё немного, и из ушей пойдёт густой, обжигающий пар. Замирает, как вкопанная, не зная, как реагировать. В горле образовывается ком, мягко походящий на слезливый. Противный, горький и тошнотворный. Застревает в глотке, не давая сделать необходимый вдох.
Кирилл сильно злится, потому что его начинает немного подбешивать поведение Пановой. Раньше, до своей розовой влюблённости, была обычной девочкой со своими тараканами, но сейчас что-то менялось. Становится невообразимой дурой, тупея и немея, словно забывается, что перед ней не парень недельного знакомства, а чёртов друг, с которым общается с пелёнок.
— Как друг мог бы и ответить мне, — с трудом произносит, отворачиваясь и не обращая внимание на боль в руке, вызванную крепкой хваткой. — Хотя бы.
— Хотя бы, — усмехается. — Может, вместо того, чтобы написывать мне, спокойно провела бы время с Григорьевым? Ты же этого так хотела! Блять, Панова, — орёт до безумия громко, ощущая, как девочка вздрагивает и смотрит широко раскрытыми глазами. — Ты мне полсентября пилила мозг, какой он охуенно-прекрасный, и ты была бы счастлива познакомиться с ним и сходить куда-нибудь. Ты добилась: познакомилась, сходила погулять и поцеловалась. Я тебе зачем понадобился в четверг вечером, когда ты должна была быть на свидании?
— Я хотела тебе кое-что сказать, — выдавливает из себя, чувствуя, как на шее начинает затягиваться петля из пустотелого каната.
— Говори же, раз я снова побежал за тобой, пока ты думаешь, что это как-то изменит ситуацию, — всплёскивает руками, качает головой и ждёт яснейшего ответа.
Сеня задыхается, поднимая на него глаза, в которых мгновенно застывают слёзы. Она рвано выдыхает, потому что не осознаёт неправильность своих поступков. Кажется, что делает всё так, как и раньше. Как знает, умеет и думает, так и делает, потому что по-другому не умеет.
Под ногтями жужжит навязчивое ощущение сделать шаг вперёд, уткнуться в его грудь и разрыдаться оттого, что натворила. Не соображая и воссоздавая идеал в своей голове, столкнулась с грёбаной реальностью. И вместо того, чтобы хоть как-то пойти на компромисс и сделать вид, что ей безумно нравится быть с Ромой, прислушивается к своей голове, которая твердит, что это не то, что нужно.
Не горит, не жмётся, не расцветает внутри от мысли, что рядом Григорьев. И пусть его широкая улыбка покорила сердце, это далеко не всё, что хотелось бы иметь. Дело даже не в поцелуе, а в желании. Словно ожидание не срослось с реальностью воедино, и от этого становится всё хуже и хуже.
Когда был не доступен, так сильно хотелось, что пальцы на ногах поджимались, а живот скручивался в тугой узел, прося и требуя действий, чтобы развязаться. И вот, буквально столкнувшись с Ромой губами, всё встало на свои места.
Придуманная симпатия, возникшая на образе некого фантома, растворилась в пух и прах после похода в кино. Отчасти, во время поцелуя хотелось прочувствовать, как внутри всё трепещет и пульсирует от осознания, что вот она, та самая победа над собой. Сделала шаг вперёд в той самой кофейне, чтобы быть счастливой.
Победа, которая стоила усилий над собой, разочаровала. Ощущался не трофей, а проигрыш. Вязкий, противный и до боли жизненный, словно столкнулась со скалой реальности, разбиваясь и видя сущность.
Разве не должно всё дрожать от мысли, что Рома наконец-то в её руках?
Только тошнотворно-приторная симпатия, которая медленно ускользала из тела, становясь чем-то ветхим и шатким.
— И что ты молчишь? — нетерпеливо спрашивает после долгой паузы. — Неужели нечего ответить?
