— Мне есть, что ответить, Кирилл. Пока ты в таком неуравновешенном состоянии, я отказываюсь говорить то, что хотела сказать вчера. Просто, видимо, дружескому разговору о моём прошедшем свидании ты предпочёл облизывать горлышко бутылки! — держит безэмоциональный тон, надеясь, что не показывает пугливости, вызванной агрессивным состоянием Кирилла.
А он неглупый. Видит, что ей очень трудно сдерживать спокойный тон и нормально, не вкладывая гремучую смесь эмоций, говорить.
— Давай. Расскажи мне, как вчера было хорошо, — злорадно усмехается. — Тебе станет легче, и ты наконец-то сядешь в долбанную машину, чтобы я отвёз тебя домой.
Она закатывает глаза, пытаясь удержать раздражение, но что-то идёт не так. Сеня не выдерживает и произносит недовольно-раздражённым голосом:
— Господи, ты можешь успокоиться, Дубровский? Меня начинает бесить твоя манера поведения. Ты стал орать чаще, чем моргать.
Кирилл орёт в ответ:
— Потому что меня злят твои злоебучие розовые очки с цепочками, Есения. Разуй, блять, глаза!
— Я не ношу эти розовые очки! — поднимает голос, зло уставляясь на друга. — Не ношу!
— Ладно. Тогда, может, уже расскажешь, нахер ты топчешься возле машины, когда у самой пары закончились два часа назад?
Сеня тяжело выдыхает. Ей нужно это сказать, чтобы Кирилл в очередной раз одержал победу.
— Потому что хотела поговорить с тобой, но ты вчера был занят попойкой! И да, блин, мы поцеловались! — визжит, вырывая руку и делая шаг назад. — И мне очень понравилось! До безумия! И это был самый лучший поцелуй в моей жизни! И я действительно влюблена в него, потому что он не такой засранец, как ты, Кирилл! Зря только ждала, если вместо нормального трёпа получила это!
Машет руками и задыхается, потому что произносит всё за один короткий выдох и не верит собственным ушам и рту, который выплюнул то, что не должен.
Кирилл делает опасный шаг вперёд, делая глубокий вдох, чтобы почувствовать носом шлейф грёбаной вишни, которая заменяет воздух и становится валерьянкой. Легче дышать от мысли, что всё вокруг заволочено спелой и сладкой вишней.
— Врёшь, — просто отвечает, дёрнув уголками губ.
— Нет, — уверенно заявляет, вскидывая подбородок.
— Ладно, пусть будет так. Я рад, что ты наконец-то счастлива.
По щелчку пальцев тон голоса меняется, становясь спокойным и размеренным. Сеня глубоко дышит, не принимая эту резкую смену настроения.
— Да, я очень счастлива. И вообще, ты, как лучший друг, должен реагировать менее… агрессивно, когда я пытаюсь поделиться с тобой счастливым моментом.
Кирилл лишь кивает. Ему нечего ответить, потому что знает, что девочка не будет его слушать.
— Поехали, — хрипит, кашляя, и возвращается к машине.
Довозит Сеню до дома, коротко прощаясь и уезжая, решив, что не будет ждать, пока она зайдёт в подъезд. Теперь для этого есть другой парень.
Приезжает домой, стаскивая с себя одежду и загоняя себя в душ, чтобы смыть дневную усталость. Когда голова прикасается к мягкой подушке, глаза прикрываются.
Но легче не становится.
Почему?
А чёрт его знает.
Набатом в мозгах стучит сердце, пока под прикрытыми веками мелькает ссора с Сеней. Такая ненужная и бессмысленная.
***
Как только Панова заходит домой, тут же оседает на пол и роняет слёзы, которые с трудом сдерживала при разговоре с Кириллом. Тянет себя за волосы, слегка дёргая и не зная, что теперь делать. Крепкая нить дружбы медленно надрывается, норовя вот-вот разорваться к херам собачьим и опуститься на дно развалин в горах, где никто и никогда не найдёт останки пережитого.
Зарёванная влетает в комнату, хватая первую попавшуюся под руку одежду и запихивая в пакет. В портфель кидает несколько вещиц, заправляет волосы за уши и оседает на постели. Внутри вот-вот надломится грёбаная стена безразличия к почти ежедневным ссорам с Кириллом. Ей плохо настолько, что хочется содрогнуться и выблевать из себя всю скопившуюся желчь.
Не может оставить всё так.
Не тогда, когда нуждается в нём больше, чем в кислороде.
Решается быстро, нервно и слёзно.
Не может быть всё так. Стоит проверить, чтобы убедиться, что грёбаное сердце, проткнутое ножом, моментально заживёт, когда почувствует мятный запах с табаком, что вместо призрачного шлейфа цитруса, которым дышала в кинотеатре, услышит тот самый аромат, который сводит с ума.
И глотка сжимается от нехватки этого, так нужного сейчас, кислорода. Грёбаный спейсер не спасёт, пока не почувствует, как лёгкие стремительно заполняются им.
Когда? Когда это стало какой-то невообразимой, почти доходящей до сумасшествия потребностью?
Почему раньше не обращала внимания? Замечала, но не так сильно, как сейчас. Почему хочет чувствовать потрескавшиеся губы на своих, будто это было жизненно необходимым и правильным в её мирке?
Нет обоснованного и вполне вразумительного ответа, потому что действия говорят сами за себя.
Надо.
Необходимо.
Прямо сейчас.
Нужно.
