Если такое «слово» существовало, то откуда бы в русском законодательстве взялись бы статьи о «бронзовых», или «дутых», векселях (то есть выданных на заведомо неплатежеспособное лицо) и о «злостном банкротстве». Последнее представляло собой в высшей степени простую операцию. Набрав под векселя денег взаймы и переведя все или почти все состояние на доверенных лиц (жену, зятя, племянника и т. п.), купец объявлял себя банкротом. Для обозначения этой операции был даже «технический термин» – «выворотить шубу». Кредиторы, ничего не получившие или получившие по несколько копеек с рубля долга, разумеется, засаживали такого неисправного должника в «яму», долговую тюрьму. Содержание в ней было ограничено определенным сроком, отличалось мягким режимом (заключенный мог даже время от времени ходить домой), а главное – шло на счет самих кредиторов. Так что рано или поздно из «ямы» можно было выйти, а затем пользоваться плодами своей предприимчивости. Именно такая операция и описана А. Н. Островским в знаменитом «Банкруте», пьесе, более известной как «Свои люди – сочтемся!». Имея все это в виду, законодательство к конце XIX в. должно было ужесточить репрессии против злостного банкротства, каравшегося уже лишением всех прав состояния и ссылкой на поселение в Сибирь. Законодатель всегда идет за фактом преступления: умножившееся число определенных преступлений вызывает к жизни соответствующую статью закона. Надо полагать, что злостное банкротство не было редкостью, коль скоро появился закон.
Правда, злостный банкрот подвергался опасности и с другой стороны. Островского упрекали, что он в своих пьесах слишком сгустил черные краски; очевидно, это относилось и к «Банкруту». Предприниматель Н. А. Варенцов, прекрасно знавший круг московского купечества, описывает аналогичный случай:
«В. С. Федотов представлял из себя довольно интересный тип купца, вышедшего из приказчиков и достигшего хорошего благосостояния, но корысть с желанием положить к себе в карманчик лишний миллиончик погубила его…
Когда он говорил с вами, поднимал глаза к небу, руки тоже, чтобы засвидетельствовать правоту свою, а если этого было, по его мнению, мало, он изливал слезу, бил себя в грудь. Вся его фигура, весь его вид с его жестами, слезами были какие-то неестественные, и ему особенно не доверяли… говоря: «Этот Васька все-таки когда-нибудь пригласит нас на «чашку чая». У купечества «чашка чая» означала собрание кредиторов с предложением скидки. И это мнение оказалось совершенно правильным; он своевременно, перед приглашением на «чашку чая», перевел на свою жену свои два дома, стоимость которых была приблизительно около 300 тысяч, положил на ее имя капитал тоже 300 тысяч рублей и был уверен, что этим он себя обеспечил на «черный день»…
Когда конкурс осуществился, жена его выпроводила его из своего дома, сошлась с каким-то доктором и зажила на доходы с домов и капитала» (28; 55).
П. А. Бурышкин, вращавшийся в кругу московского купечества и с пеной у рта доказывавщий в своей известной книге «Москва купеческая» высокие духовные свойства русского купца, справедливости ради все же приводит «подробности про одного небезызвестного в России коммерческого деятеля: когда он был еще молодым человеком, его отец решил не платить и «сесть в яму». Он перевел дело на сына и объявил кредиторам, что ничего платить не может. Его «посадили в яму» – тюрьму для неплательщиков, и стали ожидать, какая будет предложена сделка. После некоторого времени узник позвал своего сына и поручил ему предложить кредиторам по гривеннику (за рубль. –
Про этого же «деятеля» один из его приятелей говорил: «Ну, Вася, и жулик же ты. Уж видал я жуликов, много с жуликами дела имел, сам не люблю упускать того, что в руки плывет, но такого, как ты, не видал, да и не увижу, потому что и быть не может» (25; 102–103).
