Богатство «добродетельных» ярославцев Огняновых стяжалось тоже не добродетельным путем. Основатель торгового дома, державший на рынке столик для размена денег, был выбран членом Ярославского общественного банка. Председателем банка стал неторгующий купец Сыромятников, казначеем – торговец железным товаром Работнов, а Огнянов вел канцелярию и работал с клиентами. Затем банк оказался ограбленным, причем наличных в нем было мало, а украдены были процентные бумаги, банковские и заложенные частными лицами. Примерно через год к Огнянову, державшему уже меняльную лавку, явилась полиция с обыском и нашла много украденных процентных бумаг, но не все. По приговору окружного суда Сыромятников был лишен купеческого звания и права поступать на государственную и общественную службу, Работнов получил ссылку в Тобольскую губернию, а Огнянов оправдан на основе показаний единственного свидетеля, огняновского приказчика, подтвердившего, что найденные бумаги были Огняновым куплены у разных лиц. А менее чем в два года Огнянов купил два больших каменных дома в центре города и открыл большую меняльную лавку, по масштабам операций близко подходящую к банкирским домам» (59; 193–196).
Разумеется, среди купечества, как и в других сословиях, были люди, твердо державшие данное слово. Об этом пишут многие мемуаристы. Да если предприниматель собирался и дальше вести дела, он должен был охранять свою репутацию. Прежде всего, это касалось крупных и известных дельцов, чье имя было на слуху. Но о разного рода мелких и крупных плутнях мелких торговцев и разного рода дельцов современники писали еще больше.
Между прочим, заведомый обман в серьезных обстоятельствах вызвал к жизни особый, малоизвестный обычай, применявшийся даже официально. Это так называемая афанасьевская клятва. Подробный рассказ о ней, слышанный от матери, передал Н. А. Варенцов в связи с историей известного купеческого рода Мазуриных.
Дело происходило в 1840-х гг. Родоначальник семьи, с которого началось особо крупное богатство, дружил с богатым греком, торговавшим сибирскими мехами и индийскими драгоценными камнями. В знак дружбы они даже обменялись крестами, став крестовыми братьями. Отправляясь в Индию, грек передал своему другу на сохранение ларец с драгоценностями и крупную сумму денег для содержания своей жены и дочери в течение двух лет. Однако негоциант попал в кораблекрушение и с огромным трудом смог добраться до России только через три года, совершенно нищим. В Москве он обнаружил сгоревший дом, а жену и дочь, живущими в бедности и снискивающими пропитание прачечным делом: деньги, оставленные греком, якобы были израсходованы, а о драгоценностях Мазурин умолчал. Дело дошло до суда, грек ничего доказать не смог и за вымогательство попал в тюрьму. При ревизии московских тюрем в нем принял участие назначенный для этого царем генерал-адъютант, дело дошло до Николая I, грека по его приказу освободили, а Мазурина заставили принести клятву в непричастности к обману: «В двенадцать часов ночи Мазурин должен был выйти из дома босым, одетым в саван, перепоясанный веревкой, со свечой из черного воска в руке. Перед ним шло духовенство в черных ризах, несли крест и Св. Евангелие; это шествие по бокам сопровождал ряд монахов, тоже со свечами в руках. Находящиеся по пути следования церкви печально перезванивались, как это обыкновенно делалось во время перенесения праха священника на место постоянного упокоения» (28; 58–61).
Однако и на сей раз Мазурин поклялся в своей правоте и немедленно уехал из храма домой в своей карете. Купеческая алчность была превыше всего.
Считали, что это страшное
Увы, не только мазуринский род был движим алчностью и неправеден среди русского купечества.
