Стремление к наживе превращалось в своего рода спорт, в страсть. Любое дело, если ему отдаваться всей душой, затягивает. Люди, ворочавшие большими капиталами, целые дни проводили в своих конторах и амбарах. (Купеческий амбар – это не тот амбар, в котором хранили в деревне скарб и хлеб. Это склад товаров, иногда огромный, с конторой при нем. В Москве купеческие амбары располагались в Китай-городе, например в Теплых рядах.) Питались калачами и чаем, и, собираясь пойти попить чайку в трактир, купец поджидал еще двоих товарищей, чтобы взять «пару чая» (стоила она 5 коп.) на троих: так получалось экономнее. Морил себя, морил семейство, крепко прижимая каждую копейку ногтем, жульничал и обсчитывал, недоплачивал жалованье служащим. Это была страшная жизнь, вся посвященная приобретению копейки. Но такая нечеловеческая самодисциплина имеет предел. И рано или поздно происходил взрыв, страшный выброс накопленной нервной энергии. Начинался купеческий «чертогон». Заключив за «парой чая» выгодную сделку, купец отправлялся обмывать ее за город, в ресторан – к «Яру», в «Стрельну», «Аркадию»… Там снимался целый зал, а то и весь ресторан, если ехала «теплая компания», запирались двери, и начиналась вакханалия. Крепко подпившие купцы бегали в сапогах по столам, давя фарфор и хрусталь, разбрызгивая икру, били бутылками зеркала, вырывали пальмы из кадок, мазали горчицей физиономии официантам. Излюбленной забавой были «качели»: голую шансонетку две группы купцов перебрасывали с рук на руки, закачивая до обморока. Наполняли шампанским рояль и пускали туда плавать сардинок. Фантазия была неисчерпаема. Одним словом, «ндраву моему не препятствуй!». А нрав у человека, способного смирять себя до аскезы, был крутой. А потом, иногда на второй, на третий день, заплатив за все, не считая (а уж и хозяин заведения, и прислуга, и арфистки с шансонетками охулки на руку не клали), отправлялся купец в баню выпаривать хмель, потом в церковь, разбивать лоб о каменный пол, и на следующий день вновь начинал зажимать каждую копейку под ноготь. Этот «чертогон», о котором пишут многие современники, прекрасно описал хорошо знавший купеческий обычай Н. С. Лесков.
Один из богатейших нижегородских купцов, миллионер Гордей Чернов каждые два-три месяца запивал. Встретив как-то на ярмарке понравившегося румына-скрипача, он увез его к себе домой и в два месяца научился играть на скрипке. С тех пор при каждом запое по улицам Нижнего неслись тоскливые звуки скрипки. А по окончании запоя, отслужив молебен, матерый купчина вновь принимался за дело. Владевший на Волге множеством барок и буксирами для перевозки нобелевской нефти с Каспия (он перевозил до 6 миллионов пудов за рейс), в 1888 г. Чернов потерял во время ледохода 20 барок (не эта ли история открывает прекрасный роман М. Горького «Фома Гордеев»?). «Бог дал, Бог и взял», – промолвил он и заказал на заводе невиданный по величине буксир в 2400 лошадиных сил, построил в Городце невиданную деревянную баржу, вмещавшую миллион пудов нефти. До Астрахани баржу сплавили благополучно, но в море судоходный надзор ее не выпустил. Чернов тайком вышел на ней в море, привел в Баку, налил нефтью и ночью тайком же отплыл обратно. Морская полиция нагнала буксир с баржой. Завидев погоню, Гордей вспылил: «Как?! Мне?! Гордею Чернову?! Не дают делать, что хочу?! Шалишь!! Не бывать по-вашему!». И поджег баржу.
После этого подвига Чернов захандрил, а потом неожиданно для всех исчез. В городе решили было, что он разорился, но после ликвидации дела и полного удовлетворения кредиторов на долю жены и сына досталось свыше полумиллиона рублей. А след Чернова года через три отыскался… на Афоне, где расстроенный таким беспардонным вмешательством в его дела купец постригся в монахи. А как же: «Ндраву моему не препятствуй».
