От глупости и смерти полностью

И мне прислали здоровенные упаковочные контейнеры, в которых были все мои книги, что нашлись у него в магазине – десятки книг! Моей первой мыслью было выбросить их и заявить, что я ничего не получал. Второй – оставить их себе и раздарить (или отдать на благотворительность). Но я не мог. Я должен был подписать их все, собрать обратно в контейнеры, перевязать бечевкой, а потом мы с женой должны были покидать их на багажные тележки и оттащить на почту, до которой надо было идти несколько кварталов (а я уже не то чтобы первой молодости). Единственное удовлетворение, которое я от этого получил, заключалось в следующем: я написал тому владельцу магазина весьма красноречивое письмо, от которого у него должны были сгореть все волосы на голове и теле.

–

Это вряд ли. И вряд ли этот идиот понял, каким наглым дураком он был. Я сотни раз говорил Айзеку, что то, что у нас с ним еврейские корни, не означает, что мы должны выносить длящееся две тысячи лет притеснение со стороны такого человеческого мусора, как, например, этот книготорговец. Он разве понял, что сделал, когда Айзек объяснил ему всю наглость его поведения? Не думаю. Потому что, видите ли, есть в этом и другая сторона.

Глупость, необходимая, чтобы вообще совершить подобный грех, – это сингулярность тоннельного зрения, самопоглощенность, отсутствие эмпатии, способность в упор не видеть, какие чудовищные вещи они творят… даже когда ты объяснил им это медленно и четко.

Например, вот эту статью я переписываю, лежа в постели, чуть больше недели назад мне пришлось перенести серьезную операцию. Некоторые фанаты узнали об этом, и за три дня до Рождества я имел удовольствие услышать телефонный звонок от одного лос-анджелесского книготорговца, знающего меня не первый год. Он спросил, не возражаю ли я, если он приедет с моей книгой – мол, один человек тут ее только что купил, – чтобы я подписал ее лично. За день до этого он со мной говорил и знал, что я не поднимаюсь с постели, чтобы не разошлись швы, но все равно позвонил и спросил, не возражаю ли я в процессе своего выздоровления подписать какую-то чертову книгу для какого-то покупателя.

Я удивился и сказал ему, что лежу в постели. Он спросил еще раз. Я ответил: «Лежу после операции! Только три дня как из-под ножа! Какого хрена я должен подписывать чертову книгу для чужого человека?»

Он объявил, что в таком случае заедет на следующий день. Я повесил трубку.

Думаешь, они понимают, Айзек? Черта с два.

Они считают, что это мы с ними обращаемся грубо.

–

Один из самых трогательных ответов написал Барри Лонгиер. Из личных соображений я приведу здесь только часть его письма. Все остальное – слишком личное.

–

В начале моей карьеры, вскоре после публикации моего рассказа «Поединок клоунов» я был на одном из первых моих конвентов (кажется, «Боскон».) И вот какой-то фанат, наделенный обходительностью и телосложением гориллы, остановил меня в коридоре и спросил:

– Барри Лонгиер?

– Да, – ответил я, приготовившись купаться в лучах славы.

Он улучил момент, и как врежет мне с ноги!

– Это тебе за «Поединок клоунов», – сказал он и выбежал прочь из отеля…

Примерно через год после окончания лечения от алкоголизма и наркомании в реабилитационном центре «Св. Марии» в Миннеаполисе и впервые после отрезвления я приехал на конвент. Вот тут-то я по-настоящему и почувствовал весь ужас того, что такое фанаты.