Лёшка, с трудом удержав улыбку, отвернулся к окну. Весёлый нрав нового знакомого пришёлся мальчику по душе, и с лица его постепенно начали сходить настороженность и хмурость. А где-то через час Лёшка с неприкрытым восхищением смотрел на Геннадия: мало того, что он из своего «корыта» достал много интересных вещей, так он, оказывается, умел всё на свете: и с одной спички костёр разжечь, и шашлыки жарить, и рыбу ловить, и вкуснейшую уху готовить, очень смешные истории про своих студентов рассказывать. Людмила смотрела на них обоих и, пожалуй, впервые за эти три года одиночества, ощутила в своей душе гармонию и умиротворение. Да, что бы ни говорили про независимость и самостоятельность современной женщины, она, как и сотни лет тому назад, остаётся всё такой же беззащитной, и каждая, даже самая эмансипированная, втайне мечтает увидеть рядом с собою Его, самого сильного, самого надёжного, к чьему плечу можно было бы приклониться и от кого не надо было бы прятать свою слабость. Людмила вдруг почувствовала, как она устала от безнадёжного ожидания, от мучительных мыслей о своей несчастливой любви. Конечно, Геннадий не сможет заменить ей Виктора, но ведь Виктора не сможет заменить и никто другой. В её душе уже никогда не возродится то испепеляющее, что было к Виктору. Может, это и к лучшему. В конце концов «много рек начинается шумными водопадами, но ни одна не бурлит и не пенится до самого моря». С Геннадием ей надёжно и спокойно. Да и детей у него нет.
Так рассуждала Людмила, и, когда Геннадий предложил ей «руку и сердце и корыто на колёсах», она пообещала подумать.
Виктор с женою вернулись с вокзала. В квартире царила непривычная тишина. Только сейчас, когда отошли свадебные хлопоты, закончились сборы и проводы, Виктор ощутил, что сегодня он расстался и со своей младшей дочерью, считай, навсегда. Теперь и у неё, как и у Алёны, своя семейная жизнь. Где ему, отцу, будет принадлежать ой как мало места. Таков закон судьбы. Так было и будет всегда. Дети всегда покидают своих родителей. И незачем обижаться. Сейчас в их с Катериной квартире будто в той сказке: «Жили-были дед и баба». Дед и баба. Виктор и Катерина. Ну, вот и пришло то время, которого ты, Виктор Ефимович, боялся. Совсем невесело. А если к тому же та баба опостылевшая, то и вообще печально.
Вишь ты, «опостылевшая»! А тебе не об этой, поистине опостылевшей, а о той, другой, любимой и желанной всё ещё думается! Это на пятом десятке-то! Да, ему нет ещё и пятидесяти, а жизнь закончена. От любви не умирают… А без неё не живут. Разве можно назвать жизнью это серое существование, где нет и уже не предвидится никакой радости. Были бы дети рядом, такие мысли в голову не полезли бы. Дети. Или Людмила. Как она там? Вспоминает ли? Хотя достоин ли он её воспоминаний? За три года так ни разу и не увидел её. Сердцем рвался, сотни раз хотел бросить всё и уйти к ней, единственной, кого он любил в своей жизни, и… сдерживал себя порой изо всех сил. Знал, что не захочет она тайных встреч и ворованных ласк. А ничего иного он не мог предложить. К тому же теперь, конечно, поздно. Не может же она все эти годы у окошка сидеть да его ждать. Природа своего требует. Да и зачем людей смешить? Пусть уже будет, как будет: «Жили-были дед и баба».
Светлана скоро будет далеко. Очень далеко. По нынешнему времени ни туда, ни оттуда не наездишься. Хорошо, что хотя бы Алёна близко. Когда-никогда да и навещает. Ну а Светлана писать и звонить обещала «часто-пречасто».
Тут Виктор вспомнил про конверт, который перед самым отправлением поезда Светлана сунула ему в карман пиджака, промолвив: «Там фотографии. Алёне передашь. И тебе там…»
Она не договорила, потому что отчего-то застеснялась и покраснела.
Виктор вышел в прихожую, достал из кармана конверт. Свадебные фотографии. Какая красивая и какая счастливая здесь Светлана! А это что? Вдвое сложенный лист бумаги. Виктор развернул его.
«Папочка, дорогой мой папочка! Я тебя очень люблю. Почти так, как Андрея».
««Почти так, как Андрея…» Значит, Андрея больше, — с грустью отметил Виктор. — Но что поделаешь?»
«Дорогой мой папка! Только сейчас, когда полюбила сама, я поняла, как ужасно поступила тогда… Если можешь, прости меня. Ты, конечно, помнишь, как я пыталась отравиться. Ты поверил, правда? И испугался за мою жизнь. И вернулся к нам. Так знай: вся эта история с попыткой моего самоубийства — всего лишь розыгрыш и, как я сейчас понимаю, розыгрыш очень жестокий. Они — мама и бабушка — использовали меня как приманку. Уговорили притвориться. И я согласилась. Потом они радовались, что так здорово всё получилось. Я тоже радовалась. Ну а как же! Победила я! Я, а не та ненавистная мне женщина. Я видела, что тебе тяжело, но всё равно радовалась, потому что, наверное, по-настоящему не любила тебя.
