Шейдеман из своей вышеописанной жизни не столько странствующего рабочего, сколько бурша, попадает сразу в социал-демократическое движение. В шейдемановском изображении героические годы революционной борьбы социал-демократии, работавшей в условиях исключительных законов, получают какое-то особое, мещанское, отображение. Не без грации и ехидства Шейдеман описывает, как нелегальные собрания социал-демократов того времени происходили под видом всяких увеселительных ферейнов, ставивших своей целью не столько ниспровержение существующего государственного строя, сколько танцы и картежную игру. Дело в том, что социал-демократам тогда приходилось избирать такую форму для своей организации, чтобы замаскировать ее перед полицией. Но Шейдеман инсинуирует, что форма очень часто овладевала истинным содержанием: карты и танцы, которые были ширмой для бисмарковской полиции, по его словам, во многих случаях превращались в самоцель. Революционеры того времени не столько делали вид, что играют в карты и танцуют, сколько действительно танцовали и сражались в преферанс. Шейдеман хочет опошлить героическое прошлое германской социал-демократии и привести ее к одному знаменателю с мещанским и соглашательским настоящим этой партии. В этом смысле весьма показательна небольшая жанровая сценка, которую дает Шейдеман: на одно нелегальное собрание социал-демократов пришел полицейский и с ним для отвода глаз пришлось играть в карты, причем участники организации так увлеклись этой игрой, что она затянулась далеко за полночь. К этой героической эпохе германского рабочего движения Шейдеман относится с нескрываемой иронией. Он рассказывает, что подавляющее большинство социал-демократических газет того времени прекращало свое существование отнюдь не вследствие преследований полиции или гонений цензуры, а просто потому, что у партии иссякали средства на содержание данной газеты. Но из-за агитационных соображений каждый раз пускался в ход следующий прием: когда редакция устанавливала, что по финансовым соображениям приходится прекратить выпуск газеты, в ней появлялась боевая революционная статья, про которую заранее можно было сказать, что она приведет к закрытию газеты полицейскими или судебными властями. Обыкновенно так оно и случалось, если только, как ухмыляется Шейдеман, газете особенно не везло, и власти предержащие не замечали криминальной статьи. В большинстве случаев статья, иногда даже вполне тождественная по содержанию со статьей, вызвавшей закрытие предыдущей социал-демократической газеты, достигала цели: газета попадала в синодик погибших от полицейских гонений, нелегальная социал-демократическая и просто демократическая печать сообщала о новом преступлении германского правительства против свободы печати. Разве не ясно, что Шейдеман преследует здесь цель опошления одной из славнейших страниц международного рабочего движения?
Не успевает социал-демократия выйти из подполья и перейти на спокойное легальное положение, как она превращается для Шейдемана и его политических друзей в большой торговый дом, для служащих которого огромную роль играют ставки, место службы и т. д. Шейдеман сам признается, что при смене им различных партийных постов значительную роль играл вопрос о повышении жалованья или перевода в город, более удобный для воспитания подрастающих детей. Рассказывая, например, о своем назначении редактором партийного органа в Касселе, Шейдеман подчеркивает, что с его стороны во время переговоров с ЦК партии большую роль играло то обстоятельство, что он требовал от ЦК договора на продолжительный срок, так как пора было „в интересах детей“ перестать вести кочевой образ жизни. Шейдеман вообще несколько раз, описывая свою жизнь партийного агитатора, подчеркивал, что ему надоела кочевая жизнь, что у него и у его верной подруги была тоска по спокойному семейному уюту.
