В особенности ярко выделяется роль Гильфердинга в области внешней политики, за которую он вместе с Брейд-шейдом особо отвечает, так как в качестве эксперта по финансовым вопросам он должен был иметь решающее влияние на внешнюю политику в стране, где ввиду репарационных обязательств Германии внешняя политика находится в тесной связи с международно-финансовой. Во время процесса меньшевиков-интервентов в Москве Гильфердинг, как известно, очень обиделся, когда его обвиняли в том, что он был одним из тех германских социал-фашистов, которые держали прямую связь с русскими меньшевиками и передавали им деньги для организации подрывной, вредительской и шпионской работы. Со стороны глядя, непонятно, почему Гильфердинг обиделся. Известно, что Гильфердинг всегда приспособляется в своей установке на „советский вопрос“ к установке мирового финансового капитала. Он применяет только в области внешней политики, как и в области внутренней политики, несколько более утонченные методы, чем его коллеги по социал-фашистской партии. Шейдеман придумал трюк с „лопнувшим ящиком“ для того, чтобы создать повод для разрыва Германии с Советской Россией накануне конца мировой войны. Эберт пытался саботировать заключение Раппальского договора и развитие нормальных отношений между СССР и Германией. Гильфердинг же пытался создать этой антисоветской политике соответствующий резонанс в германском рабочем классе, пытаясь вселить в рабочих своей псевдонаучной критикой методов и принципов нашего строительства то же недоверие и скептицизм, которыми отличается он сам.
Но когда революция победила на фронтах гражданской войны и интервенции, когда начались наши победы на хозяйственных фронтах, Гильфердинг соответственно с полосой признания СССР со стороны капиталистических государств пытался изображать известную объективность и даже доброжелательность, тем более, что ему, как бывшему, настоящему и будущему министру неудобно было выступать открыто с антисоветской пропагандой. Он в эти годы признаний очень любил обращаться к советским политическим деятелям, как к „товарищам“, ибо, между прочим, ничто не импонирует Гильфердингу так сильно, как власть и ее носители и представители. По той „кошачьей любезности“, как это называют немцы, с какой Гильфердинг тогда обращался к нашим представителям заграницей, можно было, как по термометру, определить градус нашего международного веса и влияния.
