По дороге в штаб полка на мне обледенело все, кроме воды в сапогах. Вестовой все с меня стащил – я остался в чем мать родила, но в комнатах, где разместился штаб, кажется в железнодорожной канцелярии, было жарко натоплено. Я накинул летнюю офицерскую шинельку тонкого серого сукна, верно служившую мне домашним халатом, такую легкую, что она сквозила на свет, и сел пить чай.
Этажами ниже разместились офицерские роты, команда пеших разведчиков и пулеметчики. Где-то в самом низу обширного казенного здания была кухня. Мой Данило понес туда сушить мои одеяния. Очень мирно и, надо сказать, до седьмого пота напившись чаю, я лег. Во всех этажах все уже храпело или тихонько высвистывало во сне. Я засыпаю мгновенно, а сплю очень крепко. И сначала мне показалось, что это сон; резкая стрельба, крики, взрывы «Ура!». Я очнулся, сел в темноте на конке – стрельба.
Где электрический фонарик, гимнастерка, шинель? На табурете ни гимнастерки, ни шинели, ни сапог, ни даже штанов. Перекаты частой стрельбы, крики, смутный звон, как на пожаре. Нас захватили сонных, врасплох. Я сунул ноги в кавказские чувяки, стоптанные домашние туфли, надел на ночную рубаху летнюю шинель – фуражку и револьвер Данило оставил мне на гвозде – и вышел в соседнюю комнату к оперативному адъютанту подполковнику Елецкому{275}. Туда как раз вбежал какой-то офицер. Электрический фонарик осветил его бледное лицо.
– Чего вы спите! – крикнул он. – Красные в городе. Больница с ранеными захвачена…
– Тише, не нагоняйте панику! – крикнул Елецкий.
В это мгновение зазвенели, посыпались под пулями стекла. Мы побежали вниз. По лестнице, гремя амуницией, сбегали строиться офицерская рота, разведчики, пулеметчики. Я вышел к строю. По всему Льгову в темноте залпами перекатывалась беспорядочная стрельба, неслось «Ура!». Телефонная связь мгновенно и со всеми оборвалась – как отрезало, когда связь нужна просто до крайности.
Загремела артиллерия. Мы громим гранатами тьму. Взрывами сотрясает воздух. Гранаты падают у самого штаба полка. Вдруг я услышал сильный голос командира 1-го батальона полковника Петерса:
– Сволочи, черти, кто спер мой бинокль?
– На кой черт вам бинокль! – окликнул я Петерса. – Где ваш батальон?
Из тьмы солдаты подбегали к нам поодиночке, кучками. Ночью красные незаметно перешли Сейм и кинулись на 1-й батальон, безмятежно спавший по обывательским домам.
Мы быстро связались со 2-м и 3-м батальонами; я приказал им стягиваться к вокзалу, а сам с офицерской ротой, разведчиками и пулеметчиками пошел выбивать оттуда красных.
Полная луна выплыла из-за туч. Мне припоминается дым мороза, бегущие косые столбы серебряного дыма, и как крепко звенел снег, и наши огромные тени. Мгновениями мне все снова казалось невероятным сном: косой дым, луна, грохот пальбы и торопящееся, сильное дыхание людей за мною.
На ходу моя ночная рубаха под шинелью стала как из тонкого льда и слегка звенела. Я промерз, и мне приходилось закидывать полы шинели и растирать грудь и ноги комьями снега. Должен признаться, что я при полной луне шел перед строем в одной ночной рубахе и летней шинели.
У вокзала, на залитом луной перроне, шевелилась темная солдатская толпа. Я приказал приготовиться к атаке, выкатить вперед пулеметы. Мы стали подходить молча.
– Какого полка? – встретили нас обычными тревожными окликами с перрона.
Командир офицерской роты полковник Трусов{276} ясно и спокойно сказал в морозной тишине:
– Здесь 1-й офицерский стрелковый генерала Дроздовского полк.
Выблеснули выстрелы, нас встретили залпами, бранью. Я приказал: «Огонь!» Мы бросились с криками «Ура!» на вокзал и смяли красных, захватили толпу пленных. К вокзалу, крепко хрустя по снегу, подошли 2-й и 3-й батальоны, артиллерия, люди 1-го батальона. Я повел их в атаку.
Еще до рассвета Льгов был очищен от красных; в глухом городке снова стало тихо, и низкий пар, как толпы привидений, поволокся по пустым улицам.
Только на вокзал притащил, наконец, запыхавшись, обомлевший Данило ворох моих доспехов. В темноте он повсюду кидался под огнем, отыскивая меня, и теперь дрожащими руками начал меня облачать. На вокзале я узнал, что бинокль, за каким-то чертом понадобившийся Петерсу в самую темную ночь, никем не был «сперт», а так и висел на том гвозде, куда его повесил полковник.
– Полковник Петерс.
– Я, господин полковник.
– Теперь вы знаете, где ваш 1-й батальон?
– Так точно, господин полковник.
1-й батальон строился у вокзала. Началась ночная перекличка. Мы считали потери. И удивительно: в нечаянном ночном бою мы потеряли только пять – десять человек ранеными и убитыми да пропал один ездовой с патронной двуколкой. Красным не удалось развернуться во Льгове вовсю.
В больницу, где было до двух сотен наших, красные ворвались со стрельбой и криками:
– Даешь золотопогонников!
