Роман Надежды Антоновой – это путешествие памяти по смерти отца, картины жизни, реальные и воображаемые, которые так или иначе связаны с родителями, их образом. Книга большой утраты, оборачивающейся поиском света и умиротворения. Поэтичная манера письма Антоновой создает ощущение стихотворения в прозе. Чтение медитативное, спокойное и погружающее в мир детства, взросления и принятия жизни.Поэт Дмитрий Воденников о романе «От отца» Надежды Антоновой:«У каждого текста своё начало. Текст Надежды Антоновой (где эссеистика и фикшен рифмуются с дневниковыми записями её отца) начинается сразу в трёх точках: прошлом, настоящем и ненастоящем, которое Антонова создаёт, чтобы заставить себя и читателя стыдиться и удивляться, посмеиваться и ёрничать, иногда тосковать.Роман "От отца" начинается с детской считалки, написанной, кстати, к одному из моих семинаров:Вышел папа из тумана, вынул тайну из кармана.Выпей мёртвой ты воды, мост предсмертный перейди.Там, за призрачной горою, тайна встретится с тобою.Мы не понимаем сначала, какая это тайна, почему такая неловкая рифма во второй строчке, зачем переходить предсмертный мост и что там за гора. И вот именно тогда эта игра нас и втягивает. Игра, которую автор называет романом-причетью. Вы видели, как причитают плакальщицы на похоронах? Они рассказывают, что будет дальше, они обращаются к ушедшему, а иногда и к тому, кто собрался его проводить. И тут есть одно условие: плакать надо честно, как будто по себе. Соврёшь, и плач сорвётся, не выстрелит.В этом диалоге с мёртвым отцом есть всё, в том числе и враньё. Не договорили, не доспорили, не дообманывали, не досмеялись. Но ты не волнуйся, пап, я сейчас допишу, доживу. И совру, конечно же: у художественной реальности своя правда. Помнишь тот день, когда мы тебя хоронили? Я почти забыла, как ты выглядишь на самом деле. Зато мы, читатели, помним. Вот в этом и есть главная честная тайна живого текста».Денис Осокин, писатель, сценарист:«Роман Надежды Антоновой "От отца" с самого начала идет своими ногами. Бывают такие дети, которых не удержишь. Художественный текст – это дети, то есть ребенок. Если пойти с ним рядом, обязательно случится хорошее: встретишься с кем-нибудь или, как Антонова пишет, тайна встретится с тобою. А тайна – это всегда возможность, разговор с провидением. Вот и текст у автора вышел таинственный: понятный, с одной стороны – мы ведь тоже знаем, что значит со смертью рядом встать – и по-хорошему сложный, с мертвой и живой водой, с внутренним событием. А это важно, чтобы не только осязаемое произошло, но и неосязаемое. Чтобы не на один день, а на долгую дорогу».
© Антонова Н., текст, 2022
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022
Вышел папа из тумана, вынул тайну из кармана.
Выпей мертвой ты воды, мост предсмертный перейди.
Там за призрачной горою тайна встретится с тобою.
Папа. Я тебя таким не помню, я родилась намного позже. Но мне кажется, что именно таким я всегда тебя знала. Говорят, у души нет возраста. Но почему-то мне хочется верить в то, что некий облик у нее все-таки есть. Когда я так думаю, то всегда смотрю на эту фотографию.
Я появилась в 1979 году, когда ему было двадцать девять лет – меньше, чем мне сейчас.
Он начал вести дневник, делая записи обо мне. Так мы дошли до 1995 года.
Вдруг почувствовал невозможность расстаться с дневником, вроде как осиротеешь. Пусть останется у меня еще некоторое время, а отдать его дочери всегда успею.
Решил – и полегчало. Вот мы и опять вместе, Надежда Владимировна».
Теплая безлунная ночь. Машина мчится по улице Молодежная прямиком в больницу. Затем приемный покой, равнодушные девицы, не ускорившие ленивые движения телес даже тогда, когда я рявкнул с угрозой на одну из них. Наш разговор закончился равнодушной репликой старшой: «Ты свое дело сделал, теперь шагай отседова…» И я вышел. Встал у большого окна, открывающего длинный коридор с тусклым светом от далекой двери в другое помещение. И пошла Люда между двумя рослыми санитарками, переваливаясь уточкой. С чувством щемящей жалости отошел от окна и пошел по ночному теплому городу. И вот в эту ночь, возможно, начнется новая жизнь. Кем-то оно будет? Так и заснул с несколько философскими мыслями. Разбудила с синим рассветом теща: «Вставай, отец, у тебя дочь…» Да извинит нас дите, а думали-то с Леонидом Ивановичем о парне… Спасибо, Люда, за дочь, это здорово, когда есть дочь. Значит, у меня Надя, Надежда».
Маша устало покрутила в руках сновку. Интересно думать, что у валенка есть душа. Новенькие просушенные и отшлифованные валенки не были приспособлены для правой или левой ноги, первый раз их можно было надеть на любую, но вот после подстройки надеть не на ту ногу уже трудно, как будто была у них память, как у ее Толика, который каждый день запоминал и смешно коверкал новые слова. Мужчин на заводе почти не осталось, все ушли воевать, и Маша перешла на «мужскую» работу. Традиционно женщин задействовали только для сортировки, рыхления, чесания, взвешивания и пеленания шерсти. Как только появлялась укатанная сновка, ее передавали в мужской цех. В валяльной части Маша сначала не справлялась, силы в руках было мало, договаривалась с теми, кто посильней, чтобы помогали, потом благодарила, приносила продукты. Еды у них со Степаном хватало, на фронт он не пошел по состоянию здоровья, работал на продуктовом складе, домой приносил много, так что не бедствовали, как другие, но природная слабость брала свое. Когда немного нарастила мышцы и руки стали жилистыми и цепкими, смогла работать с колотушками и скалками без посторонней помощи, но все равно первую постиранную в горячей воде пару так и не смогла насадить на колодку нужного размера. Только со временем поняла, как и с какой стороны надо бить и нажимать, чтобы мокрый, усаженный в два раза чулок зашел на твердое дерево. Все никак не заходило у нее и с гражданским мужем.
