Там, где стояла Васса, сверкнула короткая молния, и на берег выбралась птица, похожая на диковинную громадную орлицу с длинным острым клювом. Птица запричитала, а потом клюнула лежащий на земле камень, и он разлетелся обжигающими осколками-иглами. Васса-птица подошла к мужу, выпятила шею, застонала, въелась когтистой лапой в землю, обсыпала его суглинком и речной галькой. Он попятился, споткнулся о поваленный сучковатый ствол старого дерева, приложился затылком о холодный валун, через боль увидел, как нежить, которая, казалось, никогда не была его ладонькой, его огневой разлаской, наваливается своей гибельной тенью, заслоняя и без того уже едва различимую для него луну. Вдруг справа от себя, на уровне глаз он увидел какой-то светящийся уголек. Не думая, протянул к нему руку. Уголек оказался запыленным хлебным мякишем, освященным куском праздничного кулича с сушеной клюквой, который скорее всего обронили дети. Сначала он потянул кулич в рот, хоть причаститься перед смертным мороком. Но оседлавшая его нежить, как зоркий кладбищенский голубь, прилетевший на крошки поминального печенья, повинуясь птичьему инстинкту, выхватила неожиданное угощение и, прокатив по клюву, отправила в пищевод. Потом она вдруг нахохлилась, стала утробно подвывать и взмахивать остроперыми крыльями, царапая ему руки и разрывая одежду. Когда она заныла и заухала близко к лицу, он почувствовал сладковато-гнилостный запах скотобойни. Нежить нависла, покачалась и, разомкнув его губы стальным клювом, полезла в рот. Сквозь оглушающую слабость и душащее безволие он чувствовал, как стальной щипец все глубже погружается в темноту его зева, обездвиживая сопротивляющийся язык. Вдруг птица как будто погладила его, провела пуховой частью одного из больших перьев по исцарапанной руке, и ему почудилось, что это Васса, прежняя и вечная. Он попытался что-то шепнуть, обхватил сталь ее губ своими губами и, вернув поцелуй, обеспамятел.
Он проснулся в онкодиспансере на Матросова. Медсестра мыла в палате пол. Ее мятый сзади халат поднялся, оголив полные ноги в колготках телесного цвета. Последние, наверное. Хотя что он, ног женских в своей жизни не видел, что ли? Странно, почти совсем нет боли, бок тяжелый, слабость и мутит. Или правда приехали уже? Вчера Оля Васильна попыталась уволиться, бухгалтерша хренова, боится, что бумажки подписать не успеет. Плохо дело. Как не вовремя слег: только всё наладили, три раза ведь банкротились, а тут из долгов вышли, два договора подписали, даже водителя наняли. Надьке надо было самому сказать, сейчас звонить ей начнут. Но надеялись все, да он и сам тоже. Елена придет, не забыть ей про Тишу, чтобы никому не отдавала, пропадет ведь кот у чужих. Весна какая ласковая, май теплый, на рыбалку бы с ночевкой, не вовремя скрутило. А ему еще говорили, что, может, и правда квартиру продать и в Израиль лечиться, но гарантий-то никаких, только впустую бы сыграли. Вот и получается, что легче сдохнуть.
Вассу похоронили за кладбищенской оградой. Тело ее на следующий день вытащили из сетей рыбаки. Как он в живых тогда остался и дома очутился, не знает. То ли ранний крик петуха ее остановил, то ли она сама опомнилась и топиться кинулась от горя стыдного, то ли Дух Святой через кулич в нее зашел и беса в реку загнал, да так жинка его вместе с нечистью под воду и ушла. Только не узнает он ничего теперь, да и не надо дно речное тревожить, тайны илистые взмучивать.
Агапа слушала молча, не двигаясь и не глядя на отца. Потом, когда поняла, что рассказывать ему больше нечего, встала и вышла во двор. Значит, если мать была нежитью, то и дом ее крениться станет. Не быть ей замужней женой, не носить бельдууш[12] с зашитыми в мешочки пуповинами детей. Нет чегедека без крыла, нет семьи без пары. Так и будет она скитаться однокрылой птицей и приносить своим мужчинам смерть.
Из дома вышел отец, зачем-то одевшийся в старый черный сюртук, поправил сидор и ружье, погладил Агапу по голове, протянул ей фотографию:
– Такая же красивая. По округе похожу и к вечеру вернусь.
