— Дождались! Есть все-таки бог на земле, есть. Как ни страшен немец, а ни хрена не вышло. Прочли и плакали. Нельзя без правды, нельзя. Сперва плакали, а потом «ура» стали кричать, обниматься. И фуражки бросали вверх, и сапоги.
В лагере их около сотни, без семи человек сотня. Больные есть, искалеченные. Живется голодно. Крестьяне французские относятся к ним по-доброму, жалеют, иной раз харчами делятся. У французов сейчас у самих негусто, хлопцы это видят, понимают. Домой рвутся, только о доме и речь. Дома и несытая жизнь стерпится.
Жичин поведал об успехах на фронтах, дал слово в ближайшее время навестить лагерь и по возможности облегчить нелегкую судьбу соотечественников. Лейтенант повеселел и признался: хлопцы и тому будут рады, что в газете написана правда. Кое-кто сомневался. А уж если приедет действующий русский офицер при всей форме, с погонами да поможет кое-чем, ребята будут на седьмом небе.
Лейтенант встал и, забыв на радостях уставной воинский ритуал, дважды Жичину поклонился.
— Спасибо. От всех солдат душевное русское спасибо. — Он повернулся, торопливо вышел. Должно быть, слеза набежала, подумал Жичин, не хотел, чтоб видели. И напрасно. Слезы у солдат, наверное, и после войны долго еще будут незваными гостями. Жаль, что не расспросил, кто он и откуда. Выправки никакой, видно, из запаса призван. А может быть, и к лучшему, что не стал расспрашивать, — как бы и в самом деле не утонуть в текучке.
На ум внезапно пришел капитан Голдберг. Не очень, пожалуй, хорошо, что они с Комлевым совсем про него забыли, могут истолковать не так, как нужно. Но вспомнился он Жичину не только по этой причине. Из головы не выходили продуктовые пайки. Как выбить их у союзников? Не сможет ли капитан помочь? И захочет ли? Он, конечно, немедленно доложит своим генералам, а те начнут судить да рядить… Нет, лучше всего говорить с генералами послу, и говорить неожиданно, за званым обедом в посольстве, когда и времени нет на размышления, и отказывать не очень ловко.
Жичин снял трубку и позвонил Николаю Дмитриевичу. Тот все выслушал, одобрил и как бы между прочим спросил, не Маргарита ли Владимировна это придумала. Жичин ничего не утаил. В конце разговора Николай Дмитриевич заверил, что посол отнесется к делу благосклонно, но просить посла лучше не ему, а кому-либо из доблестных офицеров. Он же в случае надобности поддержит предложение безоговорочно.
В душе Жичин надеялся, что Николай Дмитриевич, одобрив идею, возьмет на себя и хлопоты, связанные с генеральским обедом. Не вышло, не принял во внимание людские слабости. Мог бы, конечно, и не надеяться, видел же: отношения между послом и советником — не душа в душу. Ох уж эти отношения, есть ли на свете что-либо сложнее? Надо, не теряя времени, звонить самому, звонить и ехать.
Не обнаружив у себя телефона посла, Жичин прошел к Маргарите Владимировне. Доброжелательная помощница изъявила готовность созвониться с секретарем посла и договориться о встрече. Добавила, что у посла могут быть другие важные дела и не следует удивляться, если прием будет назначен на поздний час.
Час Жичина не смущал. Позднее даже лучше — посетителей в холле собралось десятка полтора. Об одной женщине Маргарита Владимировна сочла нужным сказать особо. Пожилая, с аристократическими манерами русская привела с собой двух юнцов. Пришла одной из первых. Непременно хочет видеть главного русского офицера.
— Но Комлев сегодня вряд ли появится, — сказал Жичин.
— Поговорите вы. Мне она свои тайны раскрыть не захотела.
Жичин собрался сразу же побеседовать с ней, но в кабинет следом за ним уверенной походкой вошел высокий черноволосый мужчина лет тридцати с отталкивающим нагловатым взглядом. На нем были новехонькие, хорошо отутюженные брюки армейского образца и элегантно сшитая кожаная куртка. Он нетерпеливо ждал, когда его пригласят сесть, а Жичин медлил. Брюки, конечно, куплены у американского офицера, а куртка…
— Sit down, please, — сказал наконец Жичин.
— Спасибо, — ответил пришелец. — Можете говорить со мной по-русски. Отец у меня швейцарец, а мать русская. У русских матерей, куда бы их судьба ни завела, дети всегда знают родной язык.
Это было любопытно, следовало бы в ответ что-то сказать, но Жичин промолчал.
— Моя фамилия Шмидт, — продолжал пришелец. — По-русски означает Кузнецов, а девичья фамилия матери — Калинина, как у вашего президента. Хорошая фамилия, но матушка оставила за мной отцовскую, в Европе более понятную и привычную. Я служил во французской армии, когда немцы разделали нас под орех, потом перебрался в Швейцарию. Про де Голля слыхал, но служить к нему не пошел, сейчас раскаиваюсь. В Париж вернулся три месяца назад, восстановил связи с французскими офицерами, познакомился с американцами. Могу быть полезным России.
— Чем? — спросил Жичин.
— Как это чем? Я ведь уже рассказывал вам про свои связи.
— Не понимаю.
Шмидт пожал плечами, засмеялся.
— Могу добывать вам нужные сведения.
До Жичина дошло, но виду он не подал.
