Он поблагодарил Жичина за доброе согласие принять их и за готовность ни в коем случае не допустить вооруженного столкновения, о чем любезно поведала очаровательная мадам, которая, как он догадывается, здесь присутствует и заслуживает самой сердечной признательности. Просьба у него одна: он хотел бы получить официальное заверение в мирном завершении инцидента. Он уже имел честь довольно подробно беседовать с храбрым русским командиром, совсем еще молодым, но рассудительным и понимающим серьезность ситуации, и у него сложилось впечатление, что в принципе они пришли к согласию.
Вести совещание, когда в роли просителя оказывался генерал, Жичину еще не приходилось, и он чувствовал себя не совсем ловко. С минуту выждав, убедившись, что дело свое генерал изложил, он перевел взгляд на соотечественника:
— Что скажет лейтенант Чернов?
Чернов встал, вытянулся.
— Так точно, товарищ капитан-лейтенант: в принципе пришли к согласию.
— Тачанки пулеметные еще там?
— Никак нет. — Чернов взглянул на часы. — Они сейчас уже к базе подходят.
От имени советских властей Жичин принес генералу извинения и заверил, что подобные инциденты не повторятся. Генерал распрощался, Жичин вышел проводить его, а вернувшись в кабинет, застал Маргариту Владимировну и Чернова хохочущими.
— Вы только послушайте, Федор Васильевич, как они начальника тюрьмы напугали.
— И слушать не хочу, — строго сказал Жичин. — Добрые люди с немцами воюют, а они в игрушки играют. Ухари нашлись.
— Мы и с немцами воевали, товарищ капитан-лейтенант, французские друзья были довольны, — ответил Чернов.
— В Париже есть советское посольство, и только оно уполномочено вести переговоры с французскими властями. Вас могли всех перестрелять.
— Мы тоже не лыком шиты, за себя и за Советскую Родину постоять умеем.
— Поймите вы, дурьи головы, не тот путь выбрали!
— Поняли, товарищ капитан-лейтенант, потому и отступились. — Чернов глядел Жичину в глаза, улыбался, прося мира и пощады, но в улыбке таилась некая хитринка.
— Ладно, рассказывайте. — Против неведомой хитринки Жичин устоять не мог.
Лейтенант Чернов служил на эсминце, любил его, как свой второй дом, а когда немцы подошли к Севастополю, дом свой, и один и другой, надо было отстаивать на суше. Так решило командование, так думал и сам он.
Доверили ему роту первоклассных матросов, определили позицию, и началась эпопея. В роте у них не давали никаких клятв, не было нужды. Каждый знал свое дело и без суеты исполнял его. Знали и другое: нельзя бросать в беде боевого друга. И не бросали, не было ни одного позорного случая. Единение и товарищество в роте было крепче любого алмаза. Может быть, поэтому Чернов и решился на рейд к тюрьме, когда узнал, что там упрятаны десятки советских граждан. Чужбина, подумалось, никто и передачу не принесет. Как не выручить? Свои же. Начальник тюрьмы заартачился, пришлось припугнуть пулеметами. Посговорчивее стал, пригласил в кабинет. Выпили по чашке кофе — маленькие такие чашки, с наперсток. Потом вызвал помощника, приказал подготовить списки. Тот вышел и долго не появлялся. Глянул Чернов на часы и схватился за голову: пулеметчики вот-вот должны открыть огонь, так сговорились. На ходу объяснил ситуацию, бросился предупредить. Вот тут-то начальник и перетрусил. Бежал за Черновым вприпрыжку, что-то говорил, обещал, а как только пулеметная опасность миновала, извинился и торопливо куда-то исчез.
Едва оба возвратились в кабинет, помощник принес списки. Чернов посмотрел их, ничего толком не понял и попросил вызвать заключенного по фамилии Петров. На Петрове остановился потому, что не было в списке ни Иванова, ни Сидорова. Рыжий воронежский детина Петров то ли ничего не знал о заключенных, то ли не хотел говорить, но посоветовал расспросить Бражникова. Вызвали Бражникова, он долго разглядывал Чернова, озирался по сторонам и, наконец, тихой скороговоркой сказал, что среди советских заключенных порядочных людей мало, три-четыре человека. Остальные же — либо фашистские прихвостни, либо украинские националисты, стрелявшие в спину красноармейцам. Их не только освобождать, их надо сгноить в тюрьме. Он говорил выстраданно, с болью, Чернов поверил ему и показал списки. Бражников выделил пятерых. По его мнению, это были патриоты и за них следовало заступиться. Себя он в пятерке не назвал, было неловко, Чернов упрекнул его, но в душе одобрил, сам поступил бы так же.
Дела у Чернова пошли совсем не по задумке. Перед операцией обмозговывали десятки вариантов, и никому в голову не пришло, что в тюрьме могли быть предатели. Оскорблены его лучшие намерения. Что ему оставалось делать? Отходить со своими назад. Иного пути не было. А что говорить испуганному начальнику? То с пулеметами, а теперь — «извините, пожалуйста»? Ой как несладко было на душе у Чернова.
