Разговор шел на школьном дворе у распустившегося вяза, неподалеку стояла большая скамейка, сплошь облепленная ребятишками. В другое время они на эту скамейку не обратили бы внимания, а сейчас теснились, жались друг к другу и во все глаза глядели на Любу и на Вадика, стараясь либо услышать, либо по движению губ и по жестам определить, о чем велся этот таинственный и любопытнейший разговор. Из окна учительской за Любой и Вадиком пристально наблюдала Раиса Степановна.
— Если я правильно понял тебя, — тихо сказал Вадик, — завтра мы идем на выставку…
— А где ты взял билеты?
— Матушка купила.
— Где?
— Должно быть, на Волхонке.
— А ты не допускаешь мысль, что она их выменяла?
— Не исключаю, — ответил Вадик. — Я не спрашивал.
— Ты все-таки спроси, а завтра решим.
На выставку они пошли. Узнав, что никаких обменных операций не было, что билеты куплены другом семейства Дулиных, Люба согласилась, а когда пришли в музей и глянула лишь на одну, на первую картину, она воспылала благодарностью к Вадику и крепко сжала ему локоть.
Потом была вторая картина, третья, двенадцатая — одна пронзительнее другой. За плечами старого монаха с желтым восковым лицом виделась длинная и знойная, как экватор, жизнь. Он уже начал уставать от нее, томиться, когда вдруг понял, что жизнь прожита, прожита совсем не так, как надо. На закате лет он вроде бы понял ее смысл и предназначение, но, увы, было уже поздно, не осталось сил, чтоб начать все заново.
В пылком развеселом юноше угадывался и бесшабашный гуляка, и недюжинный мыслитель, творец. Какой совершит он выбор? Куда его выведет судьба? Ему, однако, ничего еще не страшно, у него все впереди. Пусть побудет такой, какой есть.
А вдохновенный оратор уже сделал свой выбор. Не сейчас — раньше. Он уже успел оценить этот выбор. Да-а, у него есть вера, есть пыл, он до конца дней своих и словом и делом будет жечь сердца людей. Он весь светится этой борьбой и излучает ее.
Молодая женщина-экскурсовод рассказывала о школах итальянских живописцев, о традициях, а Люба не могла оторвать взгляд от портрета оратора. Вадик тоже не остался к нему равнодушным. Подавшись чуть-чуть назад и вновь оглядев знаменитый портрет, он шепнул Любе:
— А где, скажи, взять такой пыл, мощь такую, напор?
Люба подняла на него глаза, улыбнулась.
— Вот здесь. — Она дотронулась до его сердца.
— Только здесь?
— Ну-у, у другого же не займешь?
— Да-a? Это надо же, а я собирался…
— Тогда попробуй. — Люба тихо рассмеялась, и в этом ее смехе Вадику послышалась такая дивная и желанная музыка, о которой он мечтал больше года.
Об их походе на выставку поведала мне обрадованная Раиса. Я не вытерпел и спросил, откуда ей известны столь лирические подробности их встреч. Она обрадовалась еще больше.
— А что? Не верится?
— Отчего же? Могло быть и так, — ответил я.
— Правда ведь — хорошо? Это мне Люба рассказала. Сама-то я почти и не прибавила ничего. За них я теперь спокойна, с Любой и Вадик человеком будет. А вот с дружком твоим Юрием нелады. — Раиса нахмурилась, подошла ко мне, села на подлокотник кресла. — Инесса его выпроводила. Вчера.
— И где же он теперь? — спросил я.
— Подал заявление на квартиру, а пока перебрался в общежитие.
И хмурый вид, и голос с горчинкой — все у Раисы соответствовало минуте, печальной минуте из печальной истории Юрия, но я чувствовал, я знал безошибочно, что она потакала такой развязке, и это было мне неприятно. Пусть Юрий не прав, пусть последние его поступки не отличались ни рыцарством, ни благородством, но он же не враг, не преступник. Что ни говори, а человек войну прошел, и не как-нибудь, а с отличием, ордена и медали на груди. Не однажды смотрел в глаза смерти, два тяжелых ранения пережил — это не шутка. Что-то, наверное, и простить можно, войти в положение. Мы же люди, добра забывать не должны, а то ведь этак любого можно выпроводить. Затосковал я от этого известия. Я затосковал, а Раиса моя, похоже, радовалась. Странно.
— Не казнись. Твоей вины решительно нет ни в чем.
Очень странно. Первый раз за всю нашу жизнь моя жена рассуждала странно.
Два года спустя мы встретились с Юрием в поликлинике. Оба обрадовались, обнялись.
— Неправильно живем! — сокрушенно воскликнул Юрий. — Нескладно. Вместе учились, вроде бы друзья, а не видимся по нескольку лет. Не знаю, как ты, а я вспоминаю тебя то и дело.
— Да я ведь тоже тебя вспоминаю.
— Ну-у, ты вспоминаешь совсем по-другому.
— Как это по-другому?
— Да ведь тебе Раиса Степановна не даст вспомнить, как надо-то. — Он сказал это добродушно, с мягкой улыбкой, а меня его слова задели за живое. Я тотчас же подумал: оттого, может быть, и задели, что Юрий не совсем уж не прав.
— Я не обидел тебя? — спросил он с тревогой в голосе.
— Нет, нет, — ответил я. — Никакой обиды.
Он все же остановил на мне испытующий взгляд и повел торопливую речь о том, что у меня, возможно, и нет особой нужды видеться с ним, а вот он, Юрий Климов, в последнее время испытывает самую крайнюю необходимость хотя бы изредка перемолвиться со мной.
