— На кого-то надо равнение держать, — добавил он. — На тебя да вот на нее, на Капитолину Андреевну. — Он кивнул на подходившую к нам женщину средних лет, стройную, ладную, чем-то озабоченную. Юрий встал, следом за ним поднялся я.
— Вы не знакомы. Я хотел бы представить вас друг другу. Это мой древний товарищ — однокурсник Федор Жичин, а это моя жена — Капитолина Андреевна Климова. Прошу любить и жаловать.
— Очень рад, Капитолина Андреевна. — Я поклонился, она протянула мне руку. Вблизи жена Юрия была еще милее, женственнее. Дай бог, чтоб сладилось у них. Сладилось да слюбилось. — Не обижает вас ваш благоверный?
Она улыбнулась, подняла глаза на Юрия.
— Подожди, не отвечай, — остановил ее Юрий. — Я только Бориса приведу.
Капитолина Андреевна не успела еще произнести ни одного слова, как Юрий вновь был на месте, а рядом с ним стоял худой отрок с глазами Иисуса Христа.
— Это наш сын Борис, — представил его Юрий.
Услышав это, я приуныл. Минуту назад у меня появилась надежда: сладится — слюбится. Теперь я чувствовал, как эта надежда зашаталась. Опять чужой сын, опять ставка на благодарность.
Капитолина Андреевна что-то мне отвечала, а я не слышал ее, я просил судьбу дать мне случай ошибиться.
Димку Неверова Жичин не видел четверть века, а узнал сразу же, как только услышал в трубке его голос. Да, звонил он, давний товарищ-однокашник, один из всего их выпуска получивший чин контр-адмирала. Он служил в другом городе, в Москву приехал по делам и звал Жичина отужинать с ним в гостинице.
Жичин был удивлен и обрадован. Сказал ему решительно: в гостинице можно встретиться в другой раз, а сейчас он должен приехать к нему, Жичину. Взять такси и немедленно приехать — в конце концов гостем в Москве был он, а не Жичин. Неверов охотно согласился.
Положив трубку, Жичин уличил себя: втайне он гордился, что собственной персоной контр-адмирал к нему жалует. Чинопочитание, которое Жичин не одобрял в других, оказалось не чуждо ему самому, и это тем более заслуживало осуждения, что в давние те годы, когда они были вместе, Жичин Неверова не очень-то жаловал. Пожалуй, больше других был ему поперек горла: изводил его насмешками.
Бывало и по-другому. Нередко Жичин восхищался им и откровенно ему завидовал. Он был отчаянно храбр. Когда над человеком свистит бомба и он знает, что через миг может проститься с жизнью, голова его сама собой втягивается в плечи, и выглядит он ой как небраво. По-иному вел себя Неверов. Поглощенный делом, он поднимал голову и, морщась от досады, всматривался в небо, как человек, которому просто мешают заниматься делом. Глядя на него, не позволяли себе распускаться и все окружающие.
Каков он теперь? Жичин пытался представить Неверова в адмиральском мундире, ему удалось это сразу. Осанка у Неверова и в училище была адмиральской.
Вскоре явился Неверов. Он оглядел Жичина с головы до ног, решительно шагнул к нему, и они обнялись.
…На балконе они вновь почувствовали себя юными, как четверть века назад. Дом у пруда на пригорке, на семи ветрах, выложенный светло-серой плиткой, длинный и высоченный, вполне мог сойти за крейсер, где оба они служили. Сам же балкон на пятнадцатом этаже с перилами-леерами был как бы корабельным мостиком. В целой Москве вряд ли можно сыскать другое более флотское место. Еще немного фантазии — и большой, живописный адмирал в золотых погонах и галунах, сидевший перед Жичиным в кресле, обратился в молоденького лейтенанта на сигнальном мостике…
…Воздушная тревога! Мелькают голубые воротники матросов, несущихся на свои боевые посты, в ушах стоит тысяченогий топот по металлическим трапам. Минутная тишина, и с юта доносится нарастающий гул «юнкерсов». Нужно держать себя в узде, потому что сейчас-то и требуется самая спокойная, самая четкая и самая трудная работа. Десятки распоряжений получаются, десятки распоряжений отдаются, а головы сами собой, будто чужие, поворачиваются в ту сторону, откуда идут самолеты, тяжело груженные бомбами. В бинокле они до жути отчетливы, особенно головной. Тупорылый хищник шел точно на цель и вел за собой остальную армаду.
«Нагло идут, — спокойно говорит Неверов, и Жичин чувствует, как это спокойствие передается и ему. — Хотя у головного штанишки уже мокрые».
«Юнкерсы» все идут. Уже без бинокля, невооруженным глазом отчетливо видны их жирные туши с горбинкой на спине — чужие, недобрые силуэты.
Головной самолет резко срывается в пике. С нарастающим воем он идет почти отвесно на корабль, на родной крейсер, прямо на Жичина, глядя в упор единственным, как у циклопа, оком лобового стекла.
Загрохотали скорострельные пушки с кормы. С носа в упор падающему бомбардировщику, прямо в его рыло с долгим, надежным постоянством ударили крупнокалиберные зенитные пулеметы. И смерть — сама смерть! — не выдержала такой встречной ярости.
Свернуть в сторону «юнкерс» все же успел, но маневр был уже напрасен, гибель настигла его до того. Самолет разом вспыхнул черно-красным огнем и, круто завалившись на одно крыло, показав на момент свое брюхо, тяжело рухнул в Неву.
