После боя они жадно курили и молчали. О том, что каждый из них пережил, не подобало говорить тогда. Это должно было хранить в памяти долгие годы, подобно тому, как долгие годы в подвалах выдерживают вино, чтобы потом оно себя обнаружило во всей своей силе.
…Всех друзей — и здравствующих и тех, кто сложил голову, — всех они вспомнили. Их, друзей, было немало.
…На крейсере за их столом в кают-компании сидел лейтенант Дмитрий Голубев, редкой души человек, к тому же еще весельчак. Даже во сне его не покидала улыбка. Его шутки летели с поста на пост, из кубрика в кубрик, а следом за ними, как свежесть после июльского дождя, надолго устанавливалась бодрость.
Митя Голубев и погиб из-за своего золотого сердца. Погиб на чужой земле, когда в дверь уже стучалась победа. Он шел с двумя матросами по набережной чужого города, только что занятого советскими войсками, и разглядел в мутных балтийских волнах недалеко от берега тонувшего человека. Он тут же бросился в море — раздумывать было некогда — и скорыми саженками поплыл на помощь. Пуля настигла его в минуту, когда он вытолкнул на берег перепуганного немецкого мальчугана. Митя упал в воду и больше не встал. Ни один дикарь не поднял бы руку на человека, спасавшего жизнь ребенка. Но тут стрелял фашист…
Потом они вспомнили блокаду, не могли не вспомнить. Тяжело было в те дни, а вспоминалось без труда, охотно. Вернее, это Жичину вспоминалось охотно. Неверов же только поглядывал на него да слушал. На память приходили бомбежки, артиллерийские обстрелы, страх и радость победы над страхом. Это были мгновения, минуты, иногда часы. И все же это были эпизоды. Одно лихо длилось целую зиму — голод.
В сравнении с цивильным людом моряки жили сносно: на корабле было тепло, была вода, табак, хлеба выдавали по триста граммов на день. Правда, хлеб этот лишь назывался хлебом. Муки в него клали ровно столько, сколько требовалось фиолетово-зеленой массе древесной коры и гнилой картошки придать форму каравая. Но и такой хлеб был великой радостью.
Однажды в зимние сумерки, во время командирской учебы, друзья-лейтенанты усердно делали вид, что поглощены занятиями, а мысли их оставались в райкоме комсомола, где они пробыли целое утро и вернулись на корабль лишь к началу учебы. Перед ними неотвязно стояли два изможденных малыша, оба лет четырех-пяти, которых привела девушка-воспитательница. Детсад собирались эвакуировать, как только спадут морозы, но ребятишки нуждались в поддержке сейчас, иначе эвакуация могла не потребоваться.
Едва в занятиях выдалась пауза, лейтенант Голубев попросил разрешения сказать несколько слов. Детям надо было помочь во что бы то ни стало, и выход он видел единственный: передать им часть пайка из командирской кают-компании. Он так сказал: двухсот граммов хлеба ему хватит, чтобы поддержать в себе силы, необходимые для исполнения боевых обязанностей. С ним первым согласился лейтенант Неверов, хотя в райкоме он не был и изможденных детей не видел. Жичин тоже высказался за самую быструю подмогу детям. Потом и остальные командиры присоединили свою готовность помочь ребятишкам. На другой день малышам в детсаде стало полегче, а корабельным командирам, как и следовало ожидать, заметно потуже.
Им подавали на стол четыре ломтика хлеба — по одному на человека. Иногда вестовой ошибался и разрезал хлеб на пять, а то и на шесть ломтиков: сказывалась довоенная привычка резать потоньше, поизящней. Лучше бы, конечно, он этого не делал. К прорве жгучих проблем его оплошность прибавляла еще одну: кому брать лишний ломтик? Сытому человеку этой проблемы не понять. Но они-то знали, чем мог обернуться крошечный ломтик, допусти любой из них хоть малейшую несправедливость. Они непременно ее допустили бы, если б хоть раз позволили себе прикоснуться к этому злосчастному ломтику. Они никогда об этом не говорили, но всякий раз по молчаливому согласию оставляли его нетронутым, хотя любой из них готов был проглотить не одну дюжину таких ломтиков. Сейчас, четверть века спустя, было приятно вспомнить об этом: все-таки они были молодцы.
Неверов слушал молча. Что ж, эпопея не из легких, можно понять. Жичин до сих пор не мог без гнева смотреть на шалопаев, которым ничего не стоит выбросить не ломтик — каравай.
— Да, — медленно выдохнул Неверов. — Эпопея. — Он скосил глаза на кухню, где стучала тарелками Раиса, побарабанил пальцами по столу. — Есть что вспомнить. Чести офицерской не уронили. А со мной, представь себе, случился тогда казус… Сам не ожидал, да вот случилось…
И Неверов рассказал, как однажды, продрогший на вахте, он пришел в кают-компанию, сел за стол — друзей за столом еще не было, — и не заметил, как проглотил этот злосчастный ломтик. Потом пришли они. Всем подали какую-то похлебку. С похлебкой, глядя на них, он отправил в рот еще ломтик. Когда съел — спохватился.
— Надо бы тогда же и сказать, а я… Не будь тебя, может, и сказал бы. Да пуще огня насмешек твоих боялся. В училище куда ни шло, а тут — офицер русского флота. Казус, а четверть века из головы не выходит.
