Полчаса назад старшина призывал его к терпению. Совет мудрый. Ничто им сейчас так не нужно, как терпенье. Устал — терпи, проголодался — терпи, продрог — тоже терпи. Ну а тонуть будешь — тем более терпи. Что-что, а умирать моряку надо по-человечески. Терпенья у него, пожалуй, хватит, на все хватит. А вот ума, смекалки, чтоб выход найти из положения…
— Ты видел, куда чайка полетела? — спросил его старшина Медведев.
— Должно быть, на юг, — ответил Девин.
— Правильно, на юг. А почему?
— Берег, наверное, там.
— Правильно. Вот и мы должны за ней. К берегу, к берегу…
— Крыльев бог не дал.
— Зато ножки да ручки дал. Ножками да ручками, потихоньку да полегоньку. Что нам еще остается?
Предложение старшины не улыбалось Девину, но это было реальное предложение. Его можно принять или отвергнуть, от него можно оттолкнуться и искать что-то другое. Он же, Девин, ничего не придумал, ровным счетом ни-че-го.
— Но берег-то весь немцы захватили, — возразил он. — К немцам в лапы плыть? По мне, лучше уж на дно балтийское нырнуть, позора хоть не будет.
— Так обязательно и в лапы? Не каждый же они метр стерегут.
— Может, и не каждый. Только что мы сделаем без оружия, без патронов?
— Кто-то хотел сразиться с немцем один на один, без оружия…
Пристыженный Девин молчал, а старшина, хотя и без прежней настойчивости, доказывал ему, что оба они не лыком шиты и что оружие на берегу можно добыть.
— Я думаю, лучше всего держаться поближе к фарватеру, — сказал Девин.
— Плавать в море и ждать немецкого корабля?
— Зачем же немецкого? Своего.
— Свои корабли все в Кронштадте.
— Не все. Оглядись вокруг — никто к берегу не плывет.
Порешили какое-то время покрутиться вблизи фарватера, и если кораблей не будет — плыть к берегу.
В споре не заметили, как взошло солнце. Когда увидели, друг другу улыбнулись.
— Если хочешь, могу одолжить тебе терпенья, — сказал Девин, ощущая, как вместе с солнцем в него входит бодрость.
— Обойдусь, — ответил старшина. — Теперь первейшая наша задача — беречь силы. Минимум движений, в том числе языком.
Оба они надолго замолкли. Даже фашистский самолет, обнаруживший их и трижды заходивший с востока, чтоб огреть балтийцев пулеметной очередью, не вывел их из молчанья, хотя и того и другого не раз заставлял сжиматься в комок и притаивать дыхание. Не столь пули немецкие были страшны — война есть война, на то шли, — сколь абсолютная невозможность дать наглому фашисту сдачи. Он, гад, стреляет, а ты даже кулак на него поднять не можешь. Только злость и была опорой. Погоди, тварь, дай только выплыть…
Вражеский самолет с фашистскими знаками прибавил Девину силы. Легче стало дышать, покрепчали мускулы, и вода вроде бы не такая уж соленая. Может быть, не в самолете дело, а в широкой улыбке друга? Он, конечно, из всех молодцов молодец, старшина Медведев. Балтийская волна подбрасывает ему соли в открытый рот, а он отфыркивается, как морж, и улыбается. Он и вчера был молодец, и все эти дни. Другой бы на его месте из себя вышел, когда Девин попросил зайти к Ютте. Задержка, ненужный риск…
Боль подступила к сердцу, ноющая, тягучая. Теперь она, наверное, до конца дней будет мучить его, эта боль. Что же, пусть мучает. Ему уже, он чувствовал, и не обойтись без нее, как не обойтись без Ютты, без раздумий о ней. Боль-мечта, не так уж и плохо. Ютта писала ему о своей мечте поступить в университет. Ее влекло в Ленинград, где что ни здание, то история. По его прикидкам, они могли учиться в Ленинграде вместе: она в университете, он — в военно-морском училище. И была бы у них не жизнь, а песня. Нежная, задушевная песня. Ютта охотно соглашалась с его задумкой. А еще они мечтали поехать на Волгу. Летом волжская вода теплая, мягкая. Не то что на Балтике…
Сколько, интересно, они уже плавают? Солнце давно затянуло свинцовыми облаками, а часов у него нет, не нажил. Да хоть бы и были — толку от них в воде никакого… Часа три или четыре, наверное, прошло. Может быть, даже больше: и промерз он до косточек, и голод подкрался волчий. Чайку бы горячего вместо этой тошнотворной соленой воды, которая так и лезет в рот. Хуже голода эта горькая водица.
— Ты о чем сейчас думаешь? — спросил он, не выдержав, старшину.
— Не скажу, — ответил Медведев. — Перетерплю свои думы один, одному легче.
— Не легче, — возразил Девин. — Мне без тебя давно бы крышка. Тебе, видно, даже вода соленая по душе.
— Вполне. Думаю, что она сладкая, и обхожусь. Еще лучше представить ее крепким чаем. А у тебя ноги не сводит?
— Своди-ило. Представил себе, что догоняю гада-немца, ножки сами заработали, как бешеные. Прошло.
— Ну-ну, молодец! Ничего не скажешь! И где ты только смекалки берешь? А немца-то догнал?
Девин замер, вглядываясь в мутную линию горизонта.
— Смотри, Медведь! Не туда, правее. Лучше смотри. Видишь что-нибудь? Еще правее!
— Что-то вижу, а что — не пойму.
— Ничего ты не видишь. Смотри хорошенько. Корабль идет, правым бортом к нам… Пояса! Снимаем пояса и машем. Изо всех сил. Заметит — повернет, не заметит — пройдет мимо.
