Начались расправы над сторонниками и единомышленниками Сильвестра, Адашева и Курбского. Но опричнины еще не было. Для нее не хватало чего-то важного. После смерти Анастасии царь стал вести откровенно разнузданную жизнь. Все последующие женитьбы не изменили его. Окружение (он ведь сам набирал себе друзей!) этому очень радовалось. Иван IV Васильевич превращался в озленного зверя. Казалось, пора, пора было объявить опричнину. Но! Опричнину объявил – и это обстоятельство многие историки и политологи упускают, каждый по своим причинам, из вида! – не царь-зверь, желая покуражиться над жертвами перед тем, как их либо придушить, как сытый кот несчастную мышку, либо сожрать, как голодный зимний волк попавшую ему на зуб зверушку, а крупнейший и очень рисковый государственный деятель, на беду свою понявший, что время Рюриковичей кончилось, что новому государству (то есть созревающей в недрах страны Рюриковичей империи) Рюриковичи не нужны, они бесполезны, они опасны для него, они являются тяжкими, неподъемными веригами для бегущей в новое время Московской державы. Не сумасбродство или бесчеловечность стали причиной опричнины, но фатальная необходимость сокрушить, пусть даже физически, государственный порядок, созданный Рюриковичами.
Об этом говорит в своих лекциях С. Ф. Платонов.
«В полемике Грозного с Курбским вскрывался истинный характер «избранной рады», которая, очевидно, служила орудием не бюрократически-боярской, а удельно-княжеской политики, и делала ограничения царствующей власти не в пользу учреждений (думы), а в пользу известной общественной среды (княжат)…
