Этой зарождающейся нации нужны были крепкие, мудрые цари, способные брать умом и силой, брать и не отдавать, потому что планете Земля на данном этапе ее жизни понадобились «длинные, жирные молекулы» – царства, империи, султанаты, и Земля, как могла, поддерживала стремления правителей к созданию крупных государств. Но люди сопротивлялись! В них дух язычества, дух вольности прочно сидел. Они бились за вольность насмерть. Одними мечами да копьями, пушками да пытками усмирить их было трудно. Слово человеческое приобретало в этой борьбе особую ценность.
Слово Ивана Грозного было мощным орудием. Во всяком случае, он того желал как творец и как царь. Иначе не объяснить стилистической многосложности его посланий, с удивительной точностью выдержанных в каждом конкретном случае по тональности, словесному ряду, образности, по этико-социальной мотивации.
Грозный не питал иллюзий по отношению к человеку грешному, соглашаясь с теми мудрецами, которые считали, что человек по натуре зол, – и это было хорошо, но как творец, он понимал и других, столь же великих мудрецов, исходящих из противоположного принципа: человек по натуре добр, и в своем творчестве, подчиненном, необходимо подчеркнуть, моменту, стремлению планеты к «длинным молекулам», он сумел найти ту гибкую, невидимую, почти неподвластную разуму, а осязаемую лишь душой линию между этими Сциллой и Харибдой человеческой натуры, с помощью которой (линии невидимой, но существующей) ему, одному из немногих, оказавшихся в его положении, удалось в творчестве остаться и художником, и царем одновременно, что особенно убедительно иллюстрирует его переписка с одним из первых в зарождающейся империи говорящим и пишущим диссидентом: князем Андреем Курбским.
В других произведениях Грозный постоянно помнил об этой линии (интуитивно, может быть, – не разумом), но там задачи перед ним стояли иные, более приземленные. И каждую задачу он решал, исходя из конкретного материала – человека, к которому направлено было послание.
Как и многие крупные государственники, Иван IV Васильевич был хорошим артистом. Он мог нарядиться в баранью шубу, выйти в ней к гонцу крымского хана, прикинуться дурачком и с невинными глазами произнести: «Видишь же меня, в чем я? Так де меня царь сделал! Все мое царство выпленил и казну пожег, дати мне нечево царю!».
С литовским же послами он и пошутковать мог, чувствуя силу над ними.
