Немного погодя меня приходит осмотреть доктор. Очень осторожно он разрезает мои ботинки, потому что вода в них образовала на ногах ледяные «гетры» от лодыжек до икр. Они словно шины, зафиксировавшие мою сломанную ногу, из-за чего она меня больше не беспокоила с тех пор, как вода в ботинках замерзла. Вдобавок лед унял боль и, возможно, защитил от инфекции. Доктору пришлось повозиться, чтобы сломать эту ледяную корку, потому что он боялся сильно бить по ней, дабы не причинять мне лишних страданий и еще сильнее не повредить рану. Теперь, когда лед убрали, я наконец вижу свои раны. Сейчас мне лучше понятна причина страшных болей во время пути. Доктор показывает мне место перелома и торчащую из раны кость, которую я раньше не видел из-за крови. Вокруг раны и на самой ноге множество мелких ранок, красных в центре и синюшных из-за холода по краям. Большой палец правой ноги опух и кровоточит. В икре засели осколки, а один торчит наружу. Доктор без всяких усилий и без боли извлекает из правой ноги самый большой осколок и пару помельче, однако последние выходят с сильной болью, поскольку засели очень глубоко. Он извиняется за причиненную мне боль и объясняет, что у него нет никакой анестезии. В распоряжении доктора лишь кое-какие инструменты, немного спирта и перевязочные материалы, потому что начиная с этой ночи ему приходилось заниматься серьезными случаями. Он дезинфицирует мои раны, накладывает повязки и делает из голенища сапога что-то вроде шины на левую ногу. Затем поверх накладывает еще один, очень тугой, слой повязок из чего-то наподобие полос гофрированной бумаги, которые очень жестко фиксируют ногу. Он оставляет на санитара завершение работы и уходит, чтобы облегчить другие боли, заняться другими ранами. Закончив со мной, санитар направляется в другую комнату, из которой до меня доносятся стоны. Немного погодя он возвращается и тихо говорит мне, что там лежит один из моих товарищей с тяжелым ранением, семью или восьмью пулеметными пулями в животе! Санитар просит поговорить с ним, как-то подбодрить его.
Тогда я произношу волшебное слово: «Бургундец!» Никакого ответа. Я не хочу повышать голос. Немного погодя спрашиваю чуть громче: «Бургундец?» В другой комнате слышится вздох: «Кто там?» Я называю себя. «О! Я рад! А я Айвен». Хоть голос и очень слабый, я узнал его. Он принадлежит нашему товарищу из ротной канцелярии. Я хорошо его знаю. Последний раз я видел его в Байбузах. Мне не видно его, но я слышу, как тяжело он дышит, прежде чем заговорить. Прерывающимся голосом он сообщает мне, что ему осталось жить совсем немного. Он полностью осознает серьезность своих ранений и говорит, что не выйдет живым из этой избы. Санитар, который наверняка не понимает ни слова из нашего диалога на французском, одобрительно кивает мне. Он встает и говорит, что уходит и вернется позднее. Ему нужно позаботиться о других.
Айвен не жалуется, но не может смириться с тем, что спасся от русских лишь затем, чтобы оказаться здесь и умереть от ран в этой избе, за пределами окружения! Ему, как и мне, всего 21 год! Голос его ослаб. Я вижу, что он устал, утомлен теми несколькими словами, что мы обменялись. Ему не стоит слишком много разговаривать. Я даю ему отдохнуть. В последующие часы мы сказали друг другу всего несколько слов. Меня удивляет, что двое раненых, лежащих на соломе у противоположной стены, не подают признаков жизни. Один ни разу не пошевелился, и мне на мгновение показалось, будто я услышал дыхание другого, но не уверен. Наступает ночь. В избе темно, и временами мне слышна отдаленная артиллерийская канонада. Там, в котле, еще не все закончилось!
