Немного погодя возвращается санитар, который кивает мне и проходит в соседнюю комнату. Он несет что-то вроде свечи, отбрасывающей колеблющийся свет на стены и потолок. Затем возвращается ко мне и спрашивает, как у меня дела. Не так уж и плохо. Я голоден и замерз, но не жалуюсь. Одежда все еще мокрая. Зато не обледеневшая. Тихим голосом санитар сообщает мне, что они собираются хоть как-то помочь моему другу, но шансов выкарабкаться у него не более одного к десяти. И если ничего не предпринять, то их будет еще меньше. Вся проблема в отсутствии анестезии. Вскоре приходит осматривавший меня доктор, а вместе с ним еще один человек, то ли доктор, то ли медбрат. Не могу разобрать его звание. Они зажигают еще свечи и керосинки, что напоминает мне о Рождестве, но только очень печальном. Я слышу, как они что-то обсуждают тихими голосами, такими тихими, что не могу ничего разобрать. Айвен больше со мной не говорил и ничем не проявлял своего присутствия, однако я слышал, как он несколько раз простонал. Немного погодя, судя по игре теней, мне кажется, будто я вижу, как они оглушают моего товарища Айвена ударом по голове, и, более того, в этот самый момент я слышу, как он охает! Я могу ошибаться, однако именно эти детали заставляют меня так думать, особенно потому, что мне известно об отсутствии какой бы то ни было анестезии. Примерно полтора часа я был свидетелем активной деятельности в соседней комнате. Я слышал, не понимая смысла, короткие фразы и односложные восклицания, а потом – тишина. Абсолютная тишина!
Затем доктор возвращается ко мне. И сообщает, что мой товарищ мертв! Словно оправдываясь, он говорит, что испробовал все возможное, но, лишенный самого необходимого, мало что смог. Возможно, мой друг имел бы шанс выжить, попади он сразу после ранения в хорошо оборудованный госпиталь. А здесь, без всего, даже без электрического света, он был обречен. Зная это и не имея достаточного времени на операцию, он вынужден был рискнуть и надеяться лишь на чудо! Но чуда не случилось! Вечером 17 февраля, в этом мрачном месте и при печальных обстоятельствах, Айвен покинул нас!
Доктор кладет мне на лоб ладонь, чтобы проверить температуру, – а может, этот жест идет от сердца? Мне никогда этого не узнать. Совершенно очевидно, что он тоже измучен, но настроен решительно, поддерживаемый железной силой воли. Что тоже очевидно. Он выходит из избы в сопровождении своего ассистента, а вскоре и санитар, сказав на прощание: «Еще увидимся!», тоже уходит. На полочке, прибитой к стене, они оставили керосинку. Только эти масляные лампы дают весьма скудный свет. Я один в этом мрачном морге, поскольку теперь уверен, что двое немецких товарищей тоже мертвы. Я не замечал ни малейшего движения, не слышал никаких признаков дыхания долгое время, и потом, если это не так, почему доктор и санитар больше не интересуются ими? Я по-прежнему голоден и мерзну, но все эти ощущения отступают пред лицом того, что окружает меня, перед моей замкнутой вселенной, сузившейся до четырех стен. Ледяной холод сковал меня прежде всего потому, что я чувствую себя совершенно одиноким, одиноким среди мертвых тел и в отсутствие малейших проблесков жизни, способных оживить мое одиночество.
Я не могу пошевелиться; я не знаю, что творится за пределами дома. Один с тремя мертвыми телами, лежащий на влажной соломе в этой одинокой хижине, лишенный всего, даже огня, чтобы обогреться. Но я живой! Медленно тянутся часы и минуты. С ума сойти, как медленно течет время при таких обстоятельствах! Я не могу заснуть, но у меня даже нет желания спать. При всем при том, что я так безумно устал! Если бы не моя стойкость, я давно уже извелся бы от беспокойства – а вдруг обо мне забыли?
Иногда снаружи до меня доносятся звуки, некоторые, несомненно, издают люди, которые вышли из окружения и направляются на юго-запад. Но таких, должно быть, не очень много, поскольку час спустя звуков становится все меньше, пока я и вовсе не перестал слышать их. И именно потому, что затишье кажется мне долгим, слишком долгим, мной овладевает беспокойство. А что, если обо мне действительно забыли? И вечер, и это место кажутся мне еще более мрачными! Я сохранил пистолет, но не подмок ли порох в патронах после переправы через реку? Не знаю почему, но я колеблюсь сделать пробный выстрел, по крайней мере пока. И у меня больше нет гранат. Даже не знаю, когда я потерял их.
