Тем временем завершилась битва за Будапешт. Нескольким сотням немецких солдат, после отчаянной схватки, удалось вырваться из Буды и пробиться к позициям немецкой армии[103]. В последнюю неделю февраля меня вызывают в Грюненплан, чтобы провести некоторое время в компании нескольких офицеров Валлонской гвардии, но с какой целью, мне неизвестно. Эти офицеры решили не вступать в ряды легиона. Один из них, лейтенант Глб., передумывает и записывается в легион. Но тот другой, который не меняет решения, – это капитан Гб., тот самый, что в Намюре столь страстно убеждал своих подчиненных вступать в легион. Я чувствую, что он находится в крайнем замешательстве, когда мы всякий раз сталкиваемся с ним, поскольку ему известно, что я о нем думаю, – у меня была возможность высказать ему все в лицо. И теперь мне намного лучше, потому что я не стал дожидаться для этого его обличительных речей. Несколько раз меня должны были поселить вместе с ним в казармах, что находятся в нашем расположении под огромной липой. Но я не остаюсь здесь, потому что рана на месте ампутации зажила, и я хочу вернуться к своим товарищам, находящимся на Одере. Я подаю рапорт коменданту Денжи и 2 или 3 марта отбываю в Сак, маленькую деревушку северо-западнее Альфельда.
Меня прислали к унтер-офицеру Фонтиньи, чтобы помочь ему в обучении расположенного здесь взвода. Фонтиньи пришел из Национал-социалистического механизированного корпуса, а 30 человек прибыло из Бельгии в сентябре. Трое или четверо оставили свою работу на немецких заводах, чтобы присоединиться к нам. Мы с Фонтиньи на постое у местного жителя, солдаты в деревенском зале для собраний. Старое кафе служит нам канцелярией. Несколько раз именитые жители деревни, да и остальные тоже приходят, дабы провести немного времени в нашем обществе. Среди них и управляющий местной пивоварней, который, как мне кажется, также и бургомистр. Они приходят поговорить, обсудить с нами ситуацию, спросить, что мы о ней думаем, словно нас посвятили во все секреты небожителей!
Думаю, они хотят, чтобы их успокоили. Нам не остается ничего другого, кроме как подбадривать их. Они читали о нас хвалебные статьи в газетах. Слышали по радио военные сводки, в которых упоминается наш легион. В кинохрониках они видели, как фюрер награждает Леона Дегреля. И относятся к нам с огромным уважением.
Мне кажется, что дочь пивовара и одна из ее подруг тоже высокого мнения о нас, потому что они регулярно приходят повидаться с нами, поболтать и провести остаток дня или вечер в нашей канцелярии. Первая, высокая брюнетка, настоящая красавица. Ее подруга, пухленькая блондинка, тоже недурна собой. Обе просто очаровательны и скрашивают наше пребывание в этой маленькой деревушке.
Так проходят 15 замечательных дней, а 19 марта мы получаем уведомление, что наша отправка на Восток запланирована на завтра.
20 марта мы в очередной раз стоим на платформе в ожидании отправки. Еще до посадки в вагоны мне хорошо известно, что начинается новый этап моей жизни и что уже ничто не останется прежним. С учетом всех обстоятельств, такова уж жизнь – не знать наперед, что принесет завтра, и это не так уж и плохо. И вполне соответствует моему характеру.
Моя хозяйка и ее дочь пешком пришли из Сака сюда, на платформу, чего я никак не ожидал. И они не единственные. Другие жители деревни тоже пришли попрощаться. Что такого особенного мы сделали для этих людей, что они так к нам привязались? Или это немецкая восторженность? Некая странность? Каждый раз я удивляюсь и всегда смущаюсь, хоть это и стало привычным! Должен ли я пожалеть, что не попытался сблизиться со всеми этими людьми, проявлявшими к нам такое дружелюбие? Все мои прежние попытки сблизиться оставляли глубокие раны на сердце. После всех наших потерь, после утраты погибших и пропавших без вести товарищей незачем провоцировать новые печали! Расставание на платформе железнодорожной станции вызывает грусть у тех, кто остается, но, как мне кажется, оно еще печальнее для тех, кто уезжает, когда такое прощание происходит на пороге дома.
