Такая женщина, как Фульвия, была, конечно, исключением, но многие стали замечать подобный честолюбивый и властный дух у своих жен и дочерей. В высшем обществе женщины получали литературное образование и черпали в нем стремление ко все большей свободе и распущенности. Вместо того чтобы сидеть дома, воспитывать своих детей и надзирать за слугами, они любили выходить в свет и наслаждаться зрелищами вне своего дома, вызывая удивление, в то время как мужчины, погруженные в пороки, учебу и странные философские идеи, становились часто их рабами или жертвами.
Авторитет в семье ослабел, как и в государстве: pater familias, бывший некогда деспотом, теперь вынужден был разделить свою власть с женой, как это бывает в интеллектуальном обществе, утонченном или сладострастном, где мужчина позволяет вырвать из своих рук палку — это наиболее действенное орудие мужского господства. Так же как в семье и в государстве, борьба между старыми и новыми идеями свирепствовала и в литературе. Страсть к учению, уже широко распространенная в высших и средних классах предшествовавшего поколения, еще более охватила новое поколение.
Цицерон действительно основал в Италии династию писателей, литературный талант становился все большей социальной силой, по мере того как исчезала аристократия, а власть и богатство попадали в руки темных фамилий. На фоне всеобщего падения торговли и ремесел обучение, бывшее тоща частным предприятием, становилось очень выгодным делом. Учащихся в школах становилось все больше, а в аудиториях — учителей. Сыновья зажиточных собственников в мелких городах сидели рядом с сыновьями вольноотпущенников или рабами всадников, приобретших небольшое состояние земледелием или торговлей во время правления Цезаря. Рим был наполнен поэтами, читавшими перед публикой даже в банях свои произведения.[680] Именно в этот момент Тит Ливий, сын богатого жителя Падуи, семнадцатилетним юношей начал свои занятия. В это же время начали учиться многочисленные poetae xninores эпохи Августа и все вольноотпущенники, которые впоследствии стали учителями грамматики и риторики во время его правления. Так из людей свободных, рабов и вольноотпущенников образовался средний класс «интеллигентов», как мы сказали бы теперь, который скоро стал соперничать в интеллектуальных профессиях с восточными риторами и философами, ценя победу над культурой их соперников выше победы над их страной. Падение аристократии и победа революционной партии при Филиппах отразились даже в литературном мире. Старую классическую римскую литературу стали презирать — эллинизм торжествовал повсюду.
Вокруг образованного, молодого и очень богатого Азиния Поллиона, управлявшего Цизальпинской Галлией и самого составлявшего carxnina nova,[681] т. е. стихотворения в новом стиле, образовалась группа молодых эллинизованных поэтов, открытых врагов подражателей Энния и горячих сторонников самых смелых греческих нововведений. В числе этих молодых поэтов был Вергилий, которому тогда было двадцать восемь лет и который с одобрения Азиния задумал произведение более оригинальное, чем мелкие стихотворения, которые он писал до сих пор. Он предполагал написать гекзаметрами эклоги, подражая Феокриту, но с тем чтобы под сицилийскими пастухами подразумевать людей своего времени, дать в буколических сценах намеки на современные события и на фоне традиционных пейзажей греческой буколической поэзии описать красивый пейзаж долины По, прелесть которого так глубоко чувствовал этот сын крестьянина, воспитанный на берегах Минчио. К концу 42 года он трудился уже над своей второй эклогой, в которой воспел любовь пастуха Коридона к прекрасному Алексею, облекая, таким образом, в буколические стихи, если верить древним писателям, свою любовь к молодому рабу, подаренному ему Азинием Полл ионом. Затем последовала третья эклога, ще он, подражая четвертой идиллии Феокрита, выводит на сцену двух пастухов, которые ссорятся между собой и, вызывая друг друга на поэтическое состязание, критикуют поэтов старой латинской школы и прославляют Поллиона — как поэта, умеющего культивировать новый стиль. Так, в песнях аркадских пастухов уже чувствуется современная литературная полемика. В то же самое время пылкий и желчный Саллюстий обрушился на другую вековую древность — «Анналы». Саллюстий снова пополнил свое состояние, много награбив в Нумидии во время междоусобной войны Цезаря; по возвращении он мог блеснуть роскошью, выстроить виллы, дворцы и пользоваться богатством и властью, которые благодаря дружбе с Цезарем, казалось, должны были стать вечными. Но мартовские иды чуть было все это не уничтожили.
